— Бульба!
Пар от бульбы поднимался к потолку, к тому, до котоpoгo после зимы 1930/31 года доставала вешняя вода, и за столом вино лилось не обмелевшей с тех пор Свислочью, а паводковой — вешней рекой 1931 года. Десять корзин вина привез Купала на своем «шевроле» из Лошицы, где была тогда винная база. Три пуда крестьянской колбасы накрутили Зося, Владка и Мария Константиновна Хайновская. Столы и кресла были не из детского сада: стол буквой Т, кресла мягкие, обитые красной обивкой. Не жестко никому, весело, празднично. Купала рад всем гостям, разговорчив, как, может быть, бывал разговорчив лишь в кабинете без углов в Карпиловке у Левицкого — после третьей чарки, когда читал впервые «Павлинку», или как при знакомстве с Марией Пеледой — на новоселье у Ласовского, когда, по словам Ласовского, «холодность его таяла, погасшие глаза загорались и открывалась мечтательная мягкая душа славянина», а слова его становились жгучими, как огонь, искристыми, как шампанское. Это был не юбилей трости, который так печально закончился. Никакой инсценировки, никакого заранее спланированного смеха! Смеется тот, кто смеется последним. Тут смеялись так, чтоб не оказалось этого последнего. А душой застолья был хозяин.
— Украина, цвете мой, выращенный солнцем! — распахивал он руки для объятий украинца Микитенко.
— Сад души моей, ковер многоцветный! — целовал он вихор на лбу Лахути.
А молодому смуглому Наири Зарьяну говорил:
— А тебя же, алая заря моя из-под Арарата, не только через две недели, через два месяца домой не отпустим!..
— А Цусиму мы без боя не сдадим, — загораживал от Владиславы Францевны низкорослого Новикова-Прибоя.
— И как же мне не любить вашу смоленскую землю, — обращался к одухотворенному Рыленкову. — Первый белорусский писатель — еретик-монах Авраамка спасался от своих врагов за стенами смоленского монастыря, а я прятался от немцев за соснами смоленской крепости.
— Первый еретик и последний! — вставил Колас.
— Ерети́к не в притык! — отрезал Купала. — Еретики не любят кветачек, — и поглядел на Марию Константиновну.
— Не ведают того чудесного цветка, — продолжал
Рыленков, — который открывает все тайны и дает полную власть над природой.
— Полную власть над Владкой, — заулыбался Колас.
— Молодчина, Колосок, хорошо сказал, лихочко на твою голову, — выговорил молчун Купала, — так пусть же не кончится «спор славян между собою»!
Спор славян и неславян между собою в доме под тополем не кончался в ту снежную декабрьскую ночь очень долго.
2. ВЕРШИНЫ ЭЛЬБРУСА
Кавказ Купалы начинался, собственно говоря, не с Кисловодска, а с Ессентуков, куда он вместе с Якубом Коласом приезжал лечиться еще в августе 1926 года. «Мне и Купале, — писал своей жене Марии Дмитриевне Якуб Колас, — прописаны одни и те же ванны... В санатории публика делится на две части: те, кто живет в нем, и те, кто прикреплен к нему. Мы с Янкой принадлежим ко второй части». И здесь Колас шутил: «Первую часть называем мы «буржуазией», а вторую — «пролетарием». Дальше о «пролетариях» Купале и Коласе Колас сообщал жене совсем не то, что характеризовало «пролетариев»: «Гуляем, ничего не делаем, да и делать тут нечего». Но что требовать от тех, кто приехал отдохнуть, подлечиться? А как они лечатся, Колас писал в тот же день 26 августа 1926 года сыну: «Пьем воду не просто из кружки, а через стеклянную трубку-чубук. Прямо смех берет, как посмотришь на людей. Сидят или важно идут с кружками в руках и чубуками в зубах и сосут. Купала тоже купил себе чубук и потягивает через него свою воду № 17. В окно я вижу Эльбрус». Купала тоже каждый день в окно видел Эльбрус, потому что в августе — сентябре 1926 года он жил в Ессентуках в одной комнате с Коласом, жил на даче под звучным названием — «Орлиное гнездо». Хотя, простите, не все время, так как в конце августа приехала к Купале Владка. Жила, правда, частным образом, но днем возле своих номеров минеральных вод их, из Белоруссии, было уже трое — два орла и орлица, как подшучивал Колас. И не только возле вод, два или три раза ездили веселой компанией в Кисловодск, как писал своей жене Якуб Колас об этом.
О Янке Купале он сообщал жене: «Свободные минуты обычно заполняются шахматами. Но Янка часто обыгрывает меня». Самым интересным в ессентукских письмах Коласа к жене, возможно, как раз и являются именно эти реплики большого друга Купалы, их тон, комментарии о жене Купалы — пани Владиславе, как называет ее Колас. В самом этом «пани» некоторая ирония Коласа. Но куда больше ее в сообщениях о том, что «пани Владислава лечится от нервов, а больше у нее никаких болезней нет. Сама она говорит, что у нее легкие — «трубить» можно. Но, — дальше въедливый Колас добавляет, — почему бы ей не полечиться». Действительно, почему б?