— Халимон из-под пущи был родом оттуда, — сказал Купала.
Халимона из-под пущи в доме Гальяша не знали. Купале же было приятно молчать — вспоминать в этом доме и белые петербургские ночи в беседах с разговорчивым
Евгеном Хлебцевичем, который стал другом Купалы в Петербурге.
Западнобелорусские маршруты возвращают Купалу в далекие уголки его молодости. Но они возвращали его не только в прошлое, они объединяли его и с будущим...
...Сейчас и я захожу за вами в тот домик. Извините меня, Илья Михайлович, Иван Доминикович, Сергей Михайлович, — я не помешаю?..
4. ИНТЕРВЬЮ АВТОРА КНИГИ У ЯНКИ КУПАЛЫ
Автор. Дорогой Иван Доминикович! Я тот и, конечно, не тот хлопчик, который босиком бежал за Вашим автомобилем по улицам Слонима. Но Вы ж художник, меня поймете, ведь я остаюсь я, ведь все мы, люди, как сказал Экзюпери, родом из детства. Причем я уже столько дней и ночей веду с вами молчаливый разговор, что мне кажется, не только я Вас знаю соответствующим образом, но, видимо, знаете уже меня и Вы. Я постараюсь Вас в Слониме долго не задерживать. У меня к Вам всего несколько вопросов и несколько просьб. Чувствую Ваше согласие, и поэтому вопрос первый. Издавна говорят люди: глаза — зеркало души. Я с самого начала стремился увидеть прежде всего Ваши глаза, а какие они, еще до сих пор не знаю. Сушинскому в Петербурге, Максиму Горец-кому в Вильно, Михайлу Громыке в Минске в начале двадцатых годов и Михаилу Григорьевичу Ларченке в сороковом году, сегодняшнему профессору, тогда молодому литератору Ваши глаза казались синими, а Якубу Коласу — карими, так кому верить, кто сказал правду — Максим Горецкий или Якуб Колас?
Я. Купала. Правду сказал и тот и другой.
Автор. Не понимаю.
Я. Купала. Правду сказал и романтик и реалист. Они у меня и синие и карие. Как для кого... Жизненная правда и в романтизме и в реализме. Главное — связь с жизнью... Словацкий — романтик. Но какой это большой поэт!
Автор. Я и Вас люблю, дорогой Иван Доминикович, как романтика. Я и сам романтик. Но простите ли Вы мне мои отступления от правды фактов?
Я. Купала. Каких?
Автор. Я, например, в этой книге про Вас рассказал, будто бы Вы сами ходили к Мысавскому в дом Дворжица, в «Северо-Западный край», а ведь стихи Ваши отнес туда Самойло Владимир Иванович.
Я. Купала. Вы хотите сказать, что следовали «Поэтике» Аристотеля: писали о возможном по вероятности или по необходимости? Что ж, я допускаю такое, но только с одним условием: чтобы эта возможная вероятность или необходимость соответствовала жизненной правде, не изменяли ей.
Автор. В ряде случаев я изменил фамилии Ваших реальных современников...
Я. Купала. (Вопросительный взгляд.)
Автор. Возможно, люди, фамилии которых изменены, в реальной жизни были лучше, а может, и хуже: я их так не распознал, не открыл для себя, как Вас, не слился так с ними душою, как с Вами, ведь о них я не думал столько, сколько о Вас, и так горячо не желал, как желал, думая о Вас, проникнуть до самых глубин души человеческой. Я этим, без сомнения, многих реальных людей обидел, а это не по-купаловски (Купала улыбается глазами). И еще скажу Вам, что мне важно было не столько сохранить подлинные фамилии, сколько раскрыть атмосферу времени, в котором Вы жили, — такого переменчивого, такого разного на разных этапах Вашей жизни. Каскад атмосфер! Каскад тенденций!
Я. Купала. (Молчит.)
Автор. И простите меня, пожалуйста, еще за одно, — за то, что в моей книге о Вас больше Ваших внутренних монологов, чем Вашего голоса. Но что я мог сделать, если Вы такой молчаливый герой?! Поэтому я постарался больше вслушиваться в Ваши стихи. По ним читать Вашу Жизнь. И, признаюсь, Вы все время были передо мной больше между мечтой и воспоминанием, чем в действительности. Вы весь на перевале между Прошедшим и Грядущим...
Б. ЦХАЛТУБО - МОСКВА
Первый раз в Цхалтубо Купала попал с Руставелевского пленума ССП в Тбилиси. Посоветовали врачи, выявив плохое состояние его позвоночника. Прописали ванны, и до 24 января 1938 года Купала был в Цхалтубо. «Цхалтубо мне очень и очень помогла», — писал он уже из Кисловодска Мозолькову, привезя из Цхалтубо етихи «Генацвале», «Мы люди свободные», «То не рыцари с князем», «Грузия».
Кавказ лечил. Кавказ для Купалы был все-таки той прекрасной далью, из которой весь мир виделся в ином свете, и на то, что оставалось в Белоруссии, поэт также начинал смотреть сквозь призму «прекрасного далека». Не аберрация зрения, а законы человеческой психологии: время излечивает раны сердца, простор тоже как бы отдаляет человека от них, хотя они в его сердце.