В августе 1919 года дума поэта билась именно над тем, как «начаться песне» его «современным ладом». Как? «Белорусские сыны» — изменники с чужими флагами в руках — настроить купаловскую лиру на желанный лад не могли. Не героями новой песни, нового эпоса были они — жертвами истории. Потому трагическим аккордом поэт и обрывал свое стихотворение о них:
На белорусском буйном поле —
Взгляни — с весны и до весны
Растут кресты, а под крестами
Кто?
— Белорусские сыны!
Поэт понимал, чем завершится прислужничество оккупантам — безымянным крестом в безымянном поле. Забвением. Он безошибочно угадывал: у «белорусских сынов» будущего нет.
Но поле, белорусское поле, ты же у Купалы вон какое грозное, эпическое — буйное! Так где же, поэт, твой настоящий герой, новый буй-тур Всеволод?..
...Чудо-перелески Окопов. Со склона на склон переходил Купала, проносил думы свои. О чем они были у него? Названия стихов подсказывают: 23 августа — «Ворон»; 24-го — «Осень», «Воин», «Князь»; 28-го — «На нашем...». На нашем поле, конечно же, ворон «кости считает, считает людей и кресты». А осень, чего жаль осени?
«Жаль ей увядшей отавы», и она у поэта «ночью над миром тайком ворожит», «горестно-горько рыдает, сердце пронзает, как нож». Воин, тот «сел... на коня», взял острый меч в руки и «налетел, как перун»: «берегись, народ». А князь... Нет, не похож он на того, из «Слова» (хотя от всех этих ворожб, воронья, костей, рассеянных в поле, плача-рыдания по родной земле явственно дохнуло стихией «Слова о полку Игореве»), так вот князь у Купалы, он скорее из шутливой народной песни, нежели из баллады, былины:
Конь танцует в поводу...
Тихо, косю, стоп, стой!..
Шла девчина по воду —
Как взглянула: ой, ой!
Нет, не герой — этот, у колодца. Не герой...
Купале ничего не стоило и зазимовать в Окопах: в зальчике тихо, садись за старосветское пианино, в струнах которого пауки наткали-наплели паутины, садись и бренчи себе хоть весь день. Паутина — зрелище, конечно, не из приятных, но лучше этот паук, чем тот, что в мыслях Купалы, — огромный и белый, как орел на знамени легионеров Пилсудского. От тени этого орла поэт и уехал из Минска сюда, в Окопы, думая, что нашествие ненадолго, рассчитывая, что через неделю-другую нечестивцы выметутся из города. Но минула неделя, проходила вторая, а пилсудчики оставались в Минске. Неужто нет силы, способной изгнать чужеземцев? Тревожные, гнетущие мысли одолевали поэта. И все чаще он приходил к выводу: и его вина в том, что оккупация продолжается. Он чувствовал себя соучастником какого-то огромного ничегонеделания, апатии, равнодушия. Национальная драма? Национальный характер, в котором века угнетения убили героизм, парализовали деятельное, активное начало? Об этом любят поговорить те, кто не знает белорусов близко. «Ведь тот же Тадеуш Костюшко, в православье — Андрей, тот же Кастусь Калиновский были белорусами, — думал Купала, — и воевать умели. Да и вообще мы все из «Слова о полку Игореве», равно от предков пущанских, воинственных и от дружины князя Игоря, от любви к родной земле и от жажды пить славу шеломами из Дона великого». Уж кто-кто, а Купала знал дух своего народа, знал историю края. Но вместе с тем он видел, чувствовал горький драматизм момента, ситуации. И вот, придя к осознанию этого драматизма сердцем и разумом, поэт пишет в августе горестнейшее
стихотворение, в котором как бы выплеснулась вся его мука. Это был крик отчаяния и растерянности. Только где-то спустя 10 лет стихотворение будет напечатано. Оно тогда так и не прозвучало взрывом среди великого ничегонеделания, которое испепеляло душу поэта. Оно взорвалось лишь в сердце поэта, чтобы свидетельствовать сегодня, объяснять нам, что не давало Купале в Окопах покоя. Не зима гнала его отсюда — совсем, совсем иное...
На нашем поле —
Колючий осот.
Никто его боле
Уже и не рвет.
Над нашею нивой —
Вороны да орлы.
Никто в них счастливой
Не пустит стрелы.
...По нашим жилищам
Ткет сети паук.
А выгнать — не сыщем
Надежных рук.
Написав эти строки, поэт не мог долго оставаться в Окопах — на обочине. Разве его руки не руки? И разве они не сумеют пустить счастливой стрелы во врага?!
И действительно, мог ли человек в эти сложные, именно минские, с нашествием белополяков годы, когда решалась судьба народа, края, мог ли в такое время человек, любящий родину, тем более поэт, оставаться равнодушным к развитию политической ситуации и не вмешиваться в ход событий? Вмешивался, да еще как вмешивался Купала в политику в 1919—1921 годах!