Пусть она выросла в замке в качестве принцессы, Кохаку так и не смогла привыкнуть к тому, что слуги всё делали за неё. Каждый раз воспоминания о Чигусе давали знать о себе. В свободное от занятий время верховная лиса собирала своих учеников и учила их готовить; не только на себя, но и на взрослых: Кохаку помнила улыбки родителей, когда впервые показала им неумело завёрнутый в водоросли рисовый треугольник. Рури и его брат Тенран тогда ещё были маленькими, сами не готовили, поэтому Кохаку и их хотела чем-то порадовать и приносила сладости из рисового теста и бобовой пасты. Также сенсей учила их убираться, стирать и вообще заботиться о себе. Когда Кохаку только начала жить во дворце Сонгусыля, то хотела всё делать своими руками, и не только для себя, но и для других. Она пыталась готовить для своей служанки Хеджин, которую приставили к ней ещё в первые дни во дворце, и для наложницы Ча, что приютила её и растила как родную дочь. Когда одежда рвалась, Кохаку брала в руки иглу с нитью и собиралась зашить сама, пусть и не умела: только видела, как шили слуги. Но каждый раз её лишали этого удовольствия и делали всё за неё, предлагая лишь научить вышивать.
А теперь, когда Рури принёс для неё еды, на Кохаку ещё больше нахлынули воспоминания. Он хотел накормить её не потому, что служил принцессе Сонгусыля, а из-за искреннего беспокойства.
Пусть её всё ещё мутило, Кохаку поглядывала на пиалу с жидкой рисовой кашей, что Рури держал в руках. Над ней поднимались облачка белого пара. И Рури решил воспользоваться моментом. Раз Кохаку не отнекивалась, он зачерпнул кашу ложкой, подул и поднёс к её губам.
— Кохаку, поешь.
Она смотрела перед собой и вдыхала аромат риса, есть по-прежнему не хотелось. Но под обеспокоенный взгляд друга она просто не могла игнорировать его. Кохаку осторожно забрала ложку из его рук, решительно сунула себе в рот и мигом заглотила. Она чувствовала, как тёплая рисовая каша медленно спускалась по горлу и в любой момент норовилась подняться обратно и оказаться у неё на одеяле. Но Рури прав: даже во время болезни надо есть, поэтому Кохаку забрала небольшую пиалу из его рук и приложила усилия, чтобы съесть всю рисовую кашу. Она также проглотила два кусочка локвы, но больше к фруктам притронуться не смогла, а улеглась и вновь задремала.
Когда Кохаку вновь проснулась, рядом с ней уже никто не сидел, фрукты тоже унесли. На прикроватном столике остался только кувшин с водой и небольшая чарка. Кохаку невольно улыбнулась, благодарная Рури за заботу. Рука скользнула в складки тёмно-синей одежды и нащупала два фурина, нежно погладила их.
Кохаку села на кровати и взяла кувшин. Вместо того чтобы налить воду в чарку, поднесла его к губам, запрокинула голову и выпила почти залпом, часть жидкости струйками стекала по её щекам и капала на одежду и кровать. Она оставила почти пустой кувшин на столе и огляделась по сторонам в поисках обуви — сапоги стояли возле деревянной двери.
Краем глаза также заметила сломанный гохэй, лежавший в стороне на сундуке с вещами, и вздохнула: Ю Сынвон решил не оставлять его в ордене монахов, а забрал с собой. Может, ещё смогут починить.
Всё судно окутывал мрак, рассекаемый лишь светом ярких звёзд на небе, среди которых не было луны. Ледяной ветер дунул Кохаку в лицо, и она вернулась в комнату, забрала меховую накидку, которую так удачно подарили им монахи, укуталась и вышла обратно. В окружении волн, посреди океана, погода всё больше походила на приближающуюся зиму. Зато Кохаку уже не так сильно укачивало, она спокойно ходила по палубе и не грозилась упасть без сознания, перед глазами больше не плыло. Кохаку вдохнула полной грудью и закашлялась — всё-таки холодный ветер никуда не делся. Сейчас не лучшее время, чтобы стоять у борта и наблюдать за волнами, выискивать в них рыбу и других живых существ, поэтому Кохаку решила подышать свежим воздухом и вернуться обратно в каюту, как вдруг краем глаза заметила проглядывавший из щели не до конца закрытой двери свет. Это находилось в противоположной части корабля от той, где располагались их спальни, здесь была кухня и также хранились их припасы.
Кохаку приоткрыла дверь и сунула свой любопытный нос внутрь. Тяньинь — монах, разбиравшийся в картах, — сидел за длинным деревянным столом, заваленным кипой бумаг. Он держал в руках неизвестный Кохаку инструмент и водил им по листу. Возле него стоял одинокий фонарь, освещавший лишь стол, другие же части помещения оставались во тьме.