— Джика? — переспросила Кохаку, как только он замолчал. — Тебя зовут Джик?*
* Имя Джик (кор. 직) созвучно с писком мыши в корейском («ччик-ччик» (кор. 찍찍)).
— Монах дал мне это имя.
Она застыла на месте, но затем сложилась пополам, продолжая держать в одной руке мышонка, а во второй мешочек. Стражники обеспокоенно приблизились, вновь готовясь обнажать мечи, но заливистый смех пронёсся по улице.
— Ох, Рури…
«Как же мне не хватает тех беззаботных дней, когда мы носились по побережью и собирали ракушки, ты прятался в море и выпрыгивал, хотел напугать меня, но я же видела твои глаза в глубине. И всё равно притворялась, что боюсь. Сейчас бы обратно на урок каллиграфии, а вы бы с братом ворвались со своими насекомыми и привели верховную лису в бешенство. Я хочу домой, Рури…» — пронеслось в её голове.
Пока она смеялась, на глаза выступили слёзы. Кохаку щурилась и трясла головой, делая вид, что веселится, и частично это было правдой, но вместе с этим она старалась скрыть следы нахлынувшей на неё печали.
— Принцесса? — пискляво, но тихо позвал Джик и погладил её ладонь своей маленькой лапкой. Он лучше, чем кто-либо другой, ощутил, как она содрогалась не только от смеха, но и боли.
Продолжая держать глаза закрытыми, Кохаку распрямилась и заявила:
— Нам пора к Ю Сынвону.
После этих слов она решительно вошла в Сонбак.
Павильон Памяти находился на противоположном конце города, поэтому пришли они туда только к вечеру. Солнце ещё не село, но неторопливо склонялось к горизонту, небо покрылось ярко-оранжевыми разводами. Пение птиц ещё доносилось до ушей горожан, как и шелест листьев от несильного ветерка.
На подходе к резиденции до Кохаку донёсся чарующий аромат цветов — не такой насыщенный и опьяняющий, как в разрушенном храме, а приятный. Он напоминал ей о доме.
Она не помнила, какие конкретно цветы там росли, однако их запах также укрывал весь остров нежным благоуханием.
Именно поэтому она бы никогда не навредила цветам в Павильоне Памяти, а сам дом, хоть ничего плохого ей и не сделал, но мог быть немножечко подпорчен. Самую малость. Поскольку они уже находились в Сонбаке и не собирались его покидать, Кохаку попросила стражников, а вместе с ними Хеджин и евнуха Квона, остаться в стороне, пока она реализует свой план мести. Оставшись вместе с Джиком на её плече и мешком в руке, она неторопливо потянула за верёвку, наслаждаясь коварностью своего плана.
Вслушиваясь в жужжание хицубокуши-но-муши и смакуя чувство мести, она уже собиралась выпустить надоедливых насекомых. Вот только самодовольный мужской голос испортил момент:
— Принцесса Юнха, какая неожиданная встреча!
Кохаку виновато опустила веки, издала тихий смешок и слегка повернула голову.
Генерал Ю вернулся.
Глава 5
Лазурит на празднике урожая
По сравнению с предыдущими тихими днями Сонбак преобразился, на всех улицах звучали звонкие голоса и смех, торговцы кричали и заманивали к себе людей. Несмотря на недавнее убийство женщины и поимку виновника, столицу Сонгусыля наполнили радость и веселье: все с предвкушением встречали праздник урожая и украшали дома собранными колосками — символом урожая.
Первую неделю люди только и говорили о жестоком убийстве. Сюаньму нужны были средства на еду и жильё, поэтому он изгонял для жителей мелкую нечисть и слышал всякие сплетни. Он остановился на постоялом дворе со сложным названием, которое хозяин перевёл для него как «морской ветер»*, где собирался дождаться приговора и со спокойной душой вернуться в Цзяожи… Правда, не до конца спокойной.
* Падатпарам (кор. 바닷바람) — «морской ветер».
В своих снах Сюаньму по-прежнему видел разочарованный взгляд принцессы, с которой они расстались не на доброй ноте. Он не хотел уезжать, не попрощавшись с ней.
Вновь вспоминая о нуне — и вовсе не о том, куда полезли её руки, — он сидел за столом на скамье возле тихой чайной. Из-за ярмарки в честь праздника урожая везде было шумно, поэтому ему пришлось потратить некоторое время, чтобы найти спокойное место, и то под вечер задачка оказалась непростой. Даже весь постоялый двор оказался забитым, так как в этот день вернулся некий генерал Ю со своими солдатами.
Но и здесь ему не дали посидеть спокойно, а прервали чаепитие восклицаниями:
— Господин-монах, господин-монах, беда! Принцесса!
Запыхавшийся пухлый евнух, который служил нуне, остановился возле его скамьи и схватился за живот. Сюаньму резким движением руки с грохотом поставил пиалу на стол и встревоженно поднялся.
— Что случилось с принцессой?