Теперь, когда улик не осталось, можно было и подумать.
Её друзья Джинхён и Джинги происходили родом из Анджу. Как можно предположить из названия*, это был спокойный город, в котором не происходило ничего необычного. Никакие вести о странностях до Сонбака не доходили. Имя Пён не показалось знакомым, Кохаку, обладавшая хорошей памятью, не слышала его раньше, а если и попадалось где-то, то очень давно.
* Анджу (кор. 안주 (安州)) — спокойный округ.
Чего хотела от неё наложница Ча? Чтобы она сама отправилась в город Анджу? Но в тайне ли ей надо выдвигаться или в качестве принцессы, а также насколько быстро и кого с собой взять — все эти мысли крутились в голове, но и аккымы не давали ей спокойствия.
Кохаку решила для начала всё-таки проверить запретную часть библиотеки, а уже затем решать, что делать дальше — в крайнем случае, она завтра же отправится в Анджу.
Поскольку Рури сейчас сидел у неё на руке под плотным рукавом чогори, а каса-обакэ мог спокойно перемещаться через деревянные и бумажные поверхности, то поводов для сиюминутного беспокойства не осталось.
— Я собираюсь ложиться спать, — обратилась Кохаку к своим слугам.
— Принцесса Юнха, вы не голодны? — как всегда, встревоженно поинтересовался евнух Квон.
— Нет.
— Тогда я принесу таз для умывания. — Хеджин вышла из комнаты.
— А я всё-таки схожу за чаем и лёгкими закусками, — добавил евнух и поспешил покинуть покои госпожи.
Как только оба вышли, Рури зашевелился на её руке, но Кохаку зашептала:
— Побудь в этой форме ещё немного, пожалуйста.
Так было проще всего проникнуть в библиотеку и не привлечь к себе внимание: она просто протащит Рури-дракончика у себя на руке, а сама уж как-нибудь постарается прокрасться незамеченной. Рури замялся под слоями её одежды, но в итоге только сильнее обхватил её запястье и ничего не сказал. Чтобы слуги не заметили нарушителя, Кохаку пересадила его на кровать и спрятала под подушку, а колокольчик фурин сунула под одеяло и погладила, не желая с ним расставаться.
Хеджин вернулась первой, но евнух Квон примчался сразу за ней и настоял, чтобы принцесса съела несколько манду* и запила их травяным чаем; конечно, на закуски это не походило, но слуги так распереживались, что Кохаку голодала, поэтому пришлось поужинать. Никто из них не поинтересовался, куда делся монах, и она сама не планировала ничего рассказывать. Затем она умылась, слуги пожелали ей спокойной ночи, Хеджин также помогла переодеться, а затем оба покинули покои принцессы.
* Манду (кор. 만두) — блюдо корейской кухни, напоминающее пельмени и вареники.
— Рури, ты живой? — шепнула Кохаку.
— Нуна, что хотела наложница Ча?
Она не сомневалась, что Рури хотел узнать о содержимом записки, но, как и её «матушка» до этого, приложила палец к губам и сделала жест «тихо».
— У стен есть уши.
Кохаку обязательно расскажет потом — более того, возьмёт его с собой. Но не во дворце. Осталось решить, стоило ли сообщить об этом Ю Сынвону и позвать в Анджу за компанию или лучше отправиться туда в тайне, раз сама наложница Ча относилась к генералу с подозрением.
Прождав немного, Кохаку поднялась с кровати и сунула руку под подушку. Её пальцы коснулись прохладной чешуйчатой кожи Рури, она осторожно посадила его себе на ладонь и подтолкнула под тонкий рукав, подкралась на цыпочках к двери и выглянула в коридор, где оказалась в полной темноте: виднелись лишь отдельные очертания стен и расставленных ваз и статуй. Раз даже ей проблемно будет завидеть кого-либо, то и её не должны заметить. Сквозь ткань соккота она погладила Рури, который всё это время спокойно и молча сидел, не жалуясь, лишь иногда немного двигался и хватался покрепче, когда соскальзывал.
— Живой там? — прошептала она почти беззвучно, но дракончик услышал её. Его маленький влажный язычок лизнул её кожу вместо ответа.
Кохаку улыбнулась, продолжая бесшумно передвигаться по коридору. Она не будет смущать Рури разговорами о поцелуе, пугать его и портить их отношения: если он хочет остаться друзьями и сделать вид, что в ночь полнолуния ничего не произошло, — так тому и быть, Кохаку во всём поддержит его. Тем не менее, подарки было получать приятно — в особенности, когда они являлись символами их родной Чигусы, пусть и вручил он этот фурин не лично в руки.