Только она прикрыла глаза, постаралась забыть о голоде и вслушалась в голоса окружающих, как мимо прошли двое стражников из дворца. О Донхо и Кан Джонхён — она сразу узнала их, так как прекрасно запоминала лица.
Как ошпаренная, Кохаку отпрянула и чуть не сбила с ног мужчину с ящиком овощей.
— Извините! — выпалила она и убежала в сторону, обошла несколько домов и лишь затем вернулась на площадь.
Давно пора было раздобыть одежду простолюдин. Кохаку не первый раз сбегала, а её яркие цвета выдавали с ног до головы — тем более приходилось прятаться под плащом.
«Может, у Джинхёна что-нибудь найдётся?» — с надеждой подумала она и решила заглянуть к другу-подпольному-издателю. Он не раз прятал её у себя, пока слуги искали её по всей столице и ближайшим окрестностям.
Не то чтобы Джинхён нарушал закон, он просто умел рисовать. Ранее в Сонгусыле книги имели только образовательное предназначение, даже Кохаку заставляли читать труды великих мудрецов и затем проверяли, насколько она усвоила материал. А её друг нарисовал несколько неприличных страничек и показал ей, в свою очередь она подсунула их другим знакомым, и со временем подобным заинтересовался весь Сонбак. Джинхён начал рисовать уже не отдельные иллюстрации, а более длинные сюжеты, которые переросли в эротические романы. Естественно, официально продавать их он не мог, зато даже знатные особы посылали в его скромную лавку свитков и чернил своих слуг, чтобы закупиться новыми историями.
Он и его младший брат происходили из далёкого мирного города Анджу, по их внешнему виду и некоторым привычкам — Джинхён, к примеру, терпеть не мог убираться — Кохаку догадывалась, что родились они в одной из знатных семей, но покинули дом и отправились в столицу то ли за знаниями, то ли за деньгами. Оба брата никогда не рассказывали свою историю полностью, лишь отрывками.
Только она посильнее натянула капюшон на лицо и уже двинулась в сторону лавки друга, как её нюх учуял не просто запах моря, а нежный, давно забытый аромат чего-то родного. Кохаку резко обернулась, из-за чего плащ чуть не слетел.
Всего в нескольких джанах* от неё у лавки с овощами стоял юноша в свободных тёмных одеяниях, ветер раздувал его длинные распущенные волосы, местами отливающие голубизной на солнце. С такого расстояния Кохаку не видела цвета его глаз, но не сомневалась, что имели они лазурный цвет.
* Джан (кор. 장) — 3,03 м
Обладая прекрасной памятью на лица — а эти глаза она бы не забыла в жизни, — она стояла как вкопанная и не могла произнести ни слова.
«Рури?!»
Она не могла думать ни о чём, кроме имени, которое никто не произносил уже двадцать лет.
Слёзы подступили к глазам, в то время как грудь наполнялась теплом. Кохаку не заплакала, а продолжала стоять и смотреть.
Он жив.
Он выжил.
И он… бросил её!
Вслед за переполнявшим счастьем пришли недопонимание, разочарование, боль.
Кохаку вновь смогла двигаться, и ноги уже сами несли её к юноше в длинном тёмно-синем халате. Она остановилась в шаге от него, одной рукой придерживая плащ у горла, а вторую сжала в кулак, думая замахнуться и дать пощёчину и в то же время пытаясь сдержаться.
— Рури! — выпалила она, вкладывая в одно имя все переполняющие её эмоции.
Крик разнёсся по всей площади, на несколько мгновений повисла тишина: люди перестали разговаривать, даже птицы умолкли и не пели, после чего раздались первые перешёптывания и вновь поднялся типичный для подобных мест гул. Юноша обернулся, его лазурные глаза встретились с яростным взглядом Кохаку, которая, казалось, сейчас вспыхнет на месте, как загорается сухая веточка даже от небольшой искры.
— Дева, — замялся он, — вы меня с кем-то путаете.
Слегка заострённые уши отличались от воспоминаний из детства: она помнила более вытянутые и длинные, но это ничуть не смутило её. Ей тоже было что скрывать.
Кохаку изогнула свои брови от удивления и ахнула:
— О нет, Рури, тебя я не забуду никогда.
— Я впервые в Сонгусыле, — немногословно ответил он и нахмурился, посматривая на людей. А затем прикусил нижнюю губу.
Он так делал с глубокого детства, и эту привычку Кохаку переняла у него.
Такие родные лазурные глаза, наполненные искренним непониманием, смотрели на неё, но вскоре переключились на другое.