Борщенко тихо засмеялся и осторожно встал, оглядываясь, куда бы пересесть.
— Неприятности, Василий Иванович, в первую очередь будут для вашего кресла, — сказал он неторопливо. — Мне ничего не сделается:
— Так-то оно так, — согласился Шерстнев. — Тебя и бревном не пробьешь, а креслу будет верная погибель.
Шерстнев прошел к злополучному креслу, озабоченно попробовал его прочность и коротко, снизу вверх, глянул на высоченную фигуру спокойного Борщенко.
Богатырского роста, косая сажень в плечах, с густой черной шевелюрой, смуглый, как цыган, Борщенко рядом с низеньким седеньким Шерстневым казался великаном.
Сын друга молодости Шерстнева, в гражданскую войну сложившего голову в степных просторах Украины, — Андрей Борщенко еще подростком вступил на отцовскую стезю моряка. Годы плаваний под строгой рукой Шерстнева и одновременная многолетняя учеба сделали из него закаленного в бурях, образованного морехода. Но и теперь, когда ему уже стукнуло тридцать и сам он имел двоих детей, — сыновняя почтительность к своему строгому воспитателю и командиру, Василию Ивановичу, никогда не покидала его.
Шерстнев еще раз потрогал скрипучее кресло и вернулся за стол. Борщенко улыбнулся.
— А ты не смейся, буйвол!.. Мне и простого кресла жаль, — это ведь тоже человеческий труд.
— Не огорчайтесь, Василий Иванович… Сегодня же пришлю к вам боцмана, — пусть позаботится о починке. Я к этому месту у вас привык…
Зазвонил телефон. Шерстнев снял трубку.
— Да… Так… Сейчас приду… — Он повернулся к Рынину. — Извините, Борис Андреевич, вынужден прервать… Я сейчас вернусь…
УДАР ИЗ-ЗА УГЛА
Борщенко и Рынин остались одни.
Помолчали. Под ногами все сильнее ощущалась ритмичная дрожь. Судно, как живое существо, напрягало силы, повышало скорость. Меньше чувствовалась качка…
— Надоели вам наши качели? — спросил Борщенко. — Хотите скорее ступить на земную твердь?..
— Конечно, желательно. Но до конца пути еще далеко, и этот ледовитый дьявол вполне успеет поживиться нами…
Борщенко добродушно засмеялся.
— Действительно, это не Маркизова Лужа, а самый свирепый океан. Но он-то нам и не страшен, Борис Андреевич. Опасны другие демоны.
— Вы имеете в виду фашистские подводные лодки?
— Да. Хотя теперь я уже сомневаюсь в их появлении здесь. Рискованные участки мы миновали, а в такие широты вряд ли они полезут.
— А вот Василий Иванович все время пугает меня этими лодками.
— Василий Иванович беспокоится о вас, Борис Андреевич. И он понимает, чего добивается. Он всякое видал!.. Старый большевик!..
— Это я знаю, Андрей Васильевич.
Раздался осторожный стук в дверь.
— Войдите! — крикнул Борщенко.
На пороге появился Пархомов. Он с любопытством посмотрел на Рынина и, повернувшись к Борщенко, спросил:
— Разрешите обратиться, товарищ Борщенко?
— Пожалуйста.
— Получен прогноз погоды.
— Где он?
— Вот! — Пархомов подал листок с принятым по радио текстом.
— Хорошо. Я передам Василию Ивановичу. Можете идти.
Пархомов не уходил.
— Что еще? — спросил Борщенко, чувствуя, что доложено не все.
Пархомов замялся, покосился на Рынина, махнул рукой и, не отвечая, вышел.
— Что-то было у него вам сообщить, но, видно, я помешал, — сказал Рынин. — А почему, Андрей Васильевич, у вас с ним такой официальный тон? Ведь я уже заметил, что вы друзья.
— Да, мы земляки. Но сейчас и я и он при исполнении служебных обязанностей. Дисциплина…
— Понимаю. Он парень своеобразный, как и рулевой, и старшина, и штурман… Видите, — я уже успел присмотреться к ним и к вашей работе с ними в кружке по языку. А лично у вас знание немецкого отличное!..
— Секрет этого прост, Борис Андреевич. В детстве я жил в одной деревне с немцами, в Поволжье.
— Да, немецким вы владеете превосходно!..
Борщенко довольно заулыбался. Похвала Рынина была приятна.
Для своих сорока пяти лет Рынин много путешествовал. Подолгу бывал за границей и свободно владел несколькими европейскими языками. Был он сдержан, но за время пребывания на «Неве», в этом трудном рейсе, сблизился с Борщенко и часто рассказывал ему о случаях из «другого мира». И всякий раз Борщенко не упускал возможности попрактиковаться с ним в разговорах на немецком и английском языках.