Борщенко мучительно передернулся и оглянулся, выискивая, чем бы расколоть голову предателю.
А Шакун продолжал:
— Ну, не кривись. Раз не нравится, — не буду. Мне рассказывали, что не любишь ты разговоров о таких делах. А на этих ты не обращай внимания… — Власовец кивнул в сторону гестаповца и конвоиров. — Они по-русски не понимают ни слова!.. А как ты по-немецки? По-прежнему ни бум-бум?.. Ага? Ну, а я уже калякаю по малости… Погоди, вот я сейчас…
Шакун повернулся к Хенке и по-немецки объяснил:
— Господин оберштурмфюрер, он из наших… В Киеве был старшим в зондеркоманде. Его сам генерал Власов принимал. Он два раза брал меня на операции…
Хенке заинтересованно посмотрел на Борщенко.
— А как его звать? — спросил он Шакуна.
— Имя у него было Павел. Фамилию забыл. В Киеве его прозвали Черным Вороном.
Заинтригованный Хенке сделал знак конвоирам, и они вышли.
— Зитц маль! — пригласил гестаповец.
— Садись, Павел! — перевел Шакун.
— Как ты попал на судно?
Борщенко молча в упор рассматривал гестаповца.
— Он, господин оберштурмфюрер, кроме русского, ни к какому языку не приучен, — пояснил Шакун. — Пробовал, но не может. А на советское судно он попал специально. Он-бывший моряк. Его забрали тогда из Киева для отправки в тыл к коммунистам. На флот. По заданию…
— По какому заданию? — заинтересовался Хенке. — Это важно. Спроси у него.
— Павел! Ты по какому заданию очутился на судне?
— По особому, — выдавил Борщенко, не представляя, что будет дальше, и решив не выдавать свое знание немецкого языка.
— Опроси у него, Шакун, в чем состояло это задание.
— Павел, оберштурмфюрер интересуется, какое это было задание?
— Я не могу отвечать на этот вопрос! — твердо заявил Борщенко, понемногу ‘приходя в себя. — Скажи, что не могу об этом говорить.
— Он не может говорить! — коротко перевел Шакун. — Особое задание, господин оберштурмфюрер.
Хенке понимающе кивнул и задумался, внимательно разглядывая богатырскую фигуру Борщенко.
Воспользовавшись паузой, Шакун спросил:
— А что это у тебя, Павел, вроде голос изменился? И слова стал растягивать?
— Контузило меня, Федор, — нашелся Борщенко.
— Аа-а-а, — удивился Шакун. — Кто же это тебя? Свои или чужие?
— Свои, — продолжал сочинять Борщенко, не представляя, кого Шакун понимает под своими, кого под чужими.
В разговор снова вступил Хенке:
— Спроси его, Шакун, — куда направлялось судно?
Борщенко отвечал осторожно и не сразу, пользуясь временем, которое занимал Шакун на переводы.
— Куда направлялось судно, — неизвестно. Никто из команды этого не знал.
— А капитан?
— И капитан не знал.
— А это точно? — засомневался Хенке. — Шакун, повтори вопрос!
— Абсолютно точно! — уверенно подтвердил Борщенко. — Мы следовали по курсу, который постепенно менялся сопровождавшим нас военным кораблем.
— Ага… Так… Искали новый, обходный путь в Англию? Это похоже!.. Спроси, Шакун, — он давно знает капитана?
— С ним я в первом рейсе.
— А команду?
— Команда вся новая, сборная. Я знаю людей только по фамилиям. Они сами только что познакомились…
— Гмм-м… — Хенке опять задумался. Вероятно, так подобрали команду нарочно. На случай, если она попадет в плен…
— Очень вероятно! — подтвердил Борщенко. — Поэтому и мне удалось к ним попасть.
— Знаешь ли ты, кто из команды коммунист?
— Было два. Оба погибли во время взрыва.
— А капитан?
— Он беспартийный.
— Как это может быть? — Хенке недоверчиво посмотрел на Борщенко, Тот невозмутимо продолжал:
— Он старик. Был капитаном гари царе. Поэтому — беспартийный.
— Гмм-м… — Гестаповец озадаченно потер нос. — Ага… Может быть, поэтому капитану не доверили маршрут судна… Так, так… Спроси, Шакун, — хорошо ли он знает Рынина?
— Знаю недавно. Только с этого рейса.
— Ты не был к нему приставлен? — Гестаповец пристально посмотрел на Борщенко.
— Нет.
— Но, может быть, ты слышал, каким строительством он занимался?
— Нет. Об этом на судне никаких разговоров не было.
— Жаль. Тебе это надо было знать.
— Мне это было ни к чему.
— Ну, ладно. О Рынине мы еще выясним. Спроси, Шакун, как твой приятель хочет: вернуться под конвоем в камеру, как бы с допроса, или остаться с нами?