Борщенко твердо запомнил фамилии эсэсовцев, названных Шакуном. И вдруг засомневался, — кто из них майор, кто капитан. Но это же надо сказать! Спина сразу вспотела…
Майор повернулся к нему.
— Кто были твои последние начальники? И почему ты понес сейчас околесицу о твоей фамилии? Зачем выдумал новую?
— Последними моими начальниками были Мейер и Кунст! — отрубил Борщенко и добавил: — Мне так часто приходилось менять свои фамилии, что я теперь сам в них путаюсь!
— Ты не запутался, а заврался, любезный! — оборвал майор.
Борщенко еще больше вытянулся, а майор перевел:
— Он был в распоряжении гауптштурмфюрера Эрнста Мейера и штурмбанфюрера Густава Кунста.
Отметив, что майор при переводе добавил имена и звания, Борщенко зарубил все это в памяти и еще более насторожился.
Реттгер заглянул в бумажку и, неудовлетворенный, задал новый вопрос:
— А кто был твой непосредственный начальник?
Никаких других фамилий Шакун не называл. Что отвечать? Кажется, влип!
— Почему не назвал своего непосредственного начальника? — спросил майор. — Кто он?
— Шарфюрер Бауэр! — выпалил Борщенко, решив, что если нужно еще какое-то лицо, то лучше его выдумать, чем растеряться и ничего не ответить.
С замиранием сердца он смотрел, как вчитывался Реттгер в свою шпаргалку, как недоуменно поднял голову и посмотрел на мнимого агента. Потом опять уставился в бумажку, пожал плечами и вопросительно обернулся к Хенке:
— Бауэр? Это после его откомандирования из Киева, что ли?
— Так точно, господин штандартенфюрер! — подтвердил Хенке, не желая ставить себя в неловкое положение. — Это после откомандирования его из Киева…
— А почему же он не назвал унтерштурфюрера Зейтца? — недовольно сказал Реттгер. — Шакун указывает эту фамилию. Спросите у него, майор, о Киеве…
— Кто в Киеве был твоим непосредственным начальником? — строго спросил Клюгхейтер.
— Унтерштурмфюрер Зейтц! — отчеканил Борщенко.
— А Бауэр кто?
— Это — после Киева…
— Аа-а… Майор повернулся к Реттгеру. — Все верно. Унтерштурмфюрер Зейтц был в Киеве, а Бауэр — это после Киева.
Реттгер отложил в сторону бумажку, подумал и сказал:
— Спросите, майор, с какой целью он был заброшен на советское судно? Что ему было поручено?
— Я должен был установить, куда следовал караван и его маршрут! — объяснил Борщенко. — А по прибытии на место сообщить об этом и получить указания.
— А как сообщить?
— У меня был портативный передатчик!
— Где он теперь?
— Утонул!
— Ты сам должен был обеспечить передачу?
— Нет, господин полковник! Со мной был радист.
— Он жив?
— Он погиб, господин полковник!
— Позывные и шифр сохранились?
— Никак нет, господин полковник! Все погибло с радистом!
— Как же ты теперь свяжешься со своим Начальством?
— Теперь я под вашим начальством, господин полковник!
Реттгер сухо улыбнулся.
— Пожалуй, этот для нас подойдет, — повернулся он к Хенке. — Зачислите его в команду охранников.
— Он, кажется, посмышленее Шакуна, — заметил Хенке.
— Смышленее вашего зубастого чурбана быть не трудно, — с издевкой сказал Реттгер. — Пусть будут вместе. Только запомните: когда придет пора срезать головы этим славянским насекомым, — вы мне доложите.
Реттгер опять перенес свое внимание на Борщенко:
— Майор, предупредите его, что он будет в команде охранников.
— Бугров! Будешь охранником! — перевел Клюгхейтер.
— Никогда ни одного выстрела я не совершу по заключенному! — твердо заявил Борщенко. — Это исключается!
Клюгхейтер посмотрел на Борщенко с изумлением.
— Это как же тебя понять? — спросил он, по-новому всматриваясь в лицо Борщенко. — Отвечай!
Борщенко почувствовал, что сорвался с роли, и стоял молча, не находя, как ответить.
— Что он говорил? — заинтересовался Реттгер, наблюдая за лицом Борщенко.
— Он говорил, что будет стараться, — коротко передал Клюгхейтер. — Но он отвык стрелять.
— Черт его знает что за странный агент! — удивился Реттгер.
— За время пребывания в советском тылу он не мог практиковаться в стрельбе, — пояснил майор. — Был все время в трудной обстановке…
— Аа-а… Ну тут он быстро восстановит свою прошлую практику. — Реттгер задумался. — Спросите его, майор, — не поручали ли ему следить за Рыниным?