— Не пришло еще это время. Будет час, — сам позову. А пока — ни звука!..
Борщенко замолчал, боясь напортить. Потом добродушно сказал:
— Конечно, ты прав, Федор… Растреплешься раньше времени, и выхватят дело из рук… Еще и под зад дадут. А мне оно ни к чему… У меня — свое, поважнее. Пользуйся этим делом сам. Я если только советом когда помочь — не откажу.
Сердце Борщенко заколотилось. «Все, все известно! Что предпринять?.. Схватить Шакуна за глотку и вытрясти из него, что он знает?.. А потом придушить и завалить камнями. Здесь его никто не найдет. Ну, а если он не скажет или наврет? А может, и еще кто-то в курсе — Хенке, допустим? Тогда дело может ускориться. Нет, горячиться нельзя. Надо выпытать осторожно, затормозить и опередить…»
Не подозревая о том, что творилось в душе Борщенко, Шакун продолжал откровенничать:
— Там у меня есть глаза и уши. Земляк там у меня приставлен. Мне все как есть докладывает.
«Какая же это сволочь завелась в самом сердце дела?! — завопило все нутро Борщенко. — Уничтожить, раздавить гадину быстрее!.. Немедленно!..»
Борщенко напряг всю свою волю, чтобы показать на лице полное безразличие. А внутри у него все кричало: «Ну говори, стерва, говори дальше! Кто он — этот земляк, эти твои глаза и уши?..»
Но Шакун вдруг обррвал свои излияния, испугавшись, что наболтал лишнее. Он впился глазами в лицо Борщенко, а тот, равнодушно зевнул и спросил совсем о другом:
— А не знаешь, Федор, куда девались раненые с судна?
Шакун присвистнул.
— Эка хватился! Не выгружать же их было на остров! Хенке отдал их мне еще на корабле. Ну, я и поговорил с ними той ночью по душам! — Шакун осклабился. — От них теперь одни кости остались — обглодали рыбы давно.
Теряя над собой власть, Борщенко медленно поднялся, — бледный, с горящими глазами, страшный.
Шакун попятился.
— Что с тобой, Павел? Зубы, что ли, опять схватило? — догадался он. — Пойдем в казарму. Там есть аптечка. Приложишь что-нибудь…
— Пошли, — глухо согласился Борщенко.
В ОБЛИЧЬЕ ВРАГА
К двум часам дня Борщенко явился к главной канцелярии. Он не сумел отвязаться от Шакуна. Тот говорил:
— Ты же, Павел, не знаешь немецкого языка. Без меня еще пристрелят тебя ни за что, ни про что.
У входа стоял эсэсовец с автоматом. Немедленно явился второй эсэсовец. Шакун объяснил;
— Мы — по вызову.
— К штандартенфюреру вызывался только Бугров, — сказал эсэсовец. — Ты не вызывался.
— Но я буду нужен как переводчик, — уверенно заявил Шакун.
Эсэсовец ушел для выяснения. Вскоре он вернулся и провел Борщенко и Шакуна в вестибюль.
— Ждите здесь! — приказал он.
Ровно в два часа из жилой части здания в вестибюль вышел Реттгер. Он на ходу глянул на вытянувшихся «смирно» Борщенко и Шакуна, брезгливо поджал губы и прошел в кабинет.
Минуту спустя через вестибюль, ни на кого не глядя, в сопровождении автоматчика, прошел Рынин.
Борщенко еще со вчерашнего вечера готовил себя к встрече с Рыниным, но беспокойные мысли угнетали его все больше: «Ну как я погляжу ему в глаза в этом обличье?.. Поймет ли он?..»
Борщенко взволнованно начал прохаживаться по вестибюлю, но дежурящий у дверей эсэсовец хмуро приказал:
— Стань к стене, не мотайся перед глазами!
— Павел! — позвал Шакун. — Иди сюда. Стой тихо.
Спустя несколько минут в кабинет к штандартенфюреру впустили Борщенко и Шакуна.
Реттгер, с огромным карандашом в руке, сидел за столом.
— Ближе, ближе! — приказал он.
Борщенко и Шакун подошли к столу.
Рынин молча стоял у окна.
— Вот, Рынин, вы отказываетесь работать на нас, а другие ваши соотечественники охотно согласились! Посмотрите!
Реттгер указал на стоявшего «смирно» Борщенко.
Рынин, до этого не обративший внимания на вошедших, поднял голову.
При виде Борщенко в форме охранника, рядом с рыжим зубастым власовцем, у Рынина глаза полезли на лоб.
— Борис Андреевич, здравствуйте! — поздоровался Борщенко и без паузы произнес дальше заранее продуманную им фразу: — Вам надо принять предложение полковника о работе.
Борщенко предполагал, что Рынин должен будет задуматься над словами вам надо, и произнес их подчеркнуто.
Рынин медленно подошел к Борщенко вплотную и стал в упор его разглядывать.
Сомнений не было. Перед ним стоял помощник капитана «Невы» — Андрей Васильевич Борщенко. «Продался… Ах негодяй!»