Обычно невозмутимое лицо Рынина густо покраснело. Он поднял руку и тяжело ударил Борщенко по лицу.
Борщенко отшатнулся не столько от боли, сколько от жгучей обиды.
Рынин, весь пылая от возмущения, вытащил из кармана платок, брезгливо вытер руку и гадливо отбросил платок в сторону. Затем, круто повернувшись, подошел к столу.
Прямо глядя в лицо Реттгера, он медленно сказал:
— Вот что, полковник! Если вы намереваетесь добиваться своего с помощью подобных трюков, — напрасно стараетесь! — Продолжая говорить по-немецки, Рынин обернулся к Борщенко. — А содействие таких вот черных изменников ничего, кроме омерзения, не вызывает! Слушайте вы, гнусный предатель…
Реттгер раздраженно перебил:
— Что вы распинаетесь в пустоту, Рынин? Адресуйтесь к нему по-своему. Вам-то уж следовало бы знать, что, кроме русских слов, он других не знает.
Все еще бледный, Борщенко, силясь овладеть собой, повернулся к Рынину:
— Борис Андреевич, я могу говорить только по-русски… Я еще раз повторяю: вам надо дать согласие на работу. В этом очень заинтересованы все мы.
— Что он говорит? — спросил Реттгер Шакуна.
— Он, господин штандартенфюрер, просит его работать у вас, говорит, что здесь это для всех поголовно очень интересно.
— Тьфу, дурак! — рассердился Реттгер и стал ждать, что будет дальше.
Рынин посмотрел на Борщенко, медленно прошел к креслу и сел, прикрыв рукою глаза.
Реттгер пристально наблюдал. Он заметил, что в настроении Рынина неожиданно что-то переломилось. Кажется, на него действительно подействовали слова Бугрова.
В настроении Рынина и на самом деле произошла перемена. Закрыв ладонью глаза, он думал. Думал анализируя. Думал так, как привык думать, проверяя связи и явления. Почему Борщенко скрывает свое отличное знание немецкого языка? Оно же только способствовало бы карьере предателя. А он скрывает и просит не выдать его в этом («Я могу говорить только по-русски»)… Догадка, что Борщенко только играет роль перебежчика, вдруг, как молния, озарила сознание Рынина… Но тогда в словах «вам надо», которые Борщенко дважды подчеркнул, скрыт особый смысл. Значит, кто-то («все мы…») предлагает ему дать согласие на работу… Кто и для чего?..
Мысли Рынина оборвал Реттгер:
— Так что же, Рынин? Значит, вы отказываетесь, категорически и раз навсегда? Или вы еще подумаете?
Рынин поднял голову и с нескрываемой ненавистью посмотрел на Реттгера.
— Я еще подумаю, — сказал он глухо.
— Ну, вот и хорошо…
Реттгер повернулся к Борщенко.
— Можешь идти, Бугров, и далеко не отлучайся. Ты еще будешь мне нужен.
Оправившийся Борщенко стоял прямо, вытянув руки по швам.
— Переведи ему, обалдуй, что я сказал! И убирайся. Да помоги ему устроиться!
Шакун схватил Борщенко за руку и потащил к двери.
— Пойдем, Павел! Я тебе сейчас буду помогать!..
Глядя им вслед, Реттгер думал: «А этот Бугров кое-что стоит… Его надо держать около себя, пока нужен Рынин…»
ПРЯМОЙ РАЗГОВОР
К восьми часам вечера Борщенко явился к майору Клюгхейтеру. Охранник провел его через вестибюль и, предварительно постучав, впустил в кабинет майора.
Клюгхейтер сидел в кресле, с книгой в руке.
— Проходите, Борщенко, и садитесь! — приказал он.
Борщенко насторожился: «Почему Борщенко? Почему на вы?..»
Он прошел к круглому столику и сел в кресло.
Майор отложил книгу.
— Прежде всего, — начал он, — я хочу установить, как разговаривать с вами: как с нашим агентом Бугровым или как с пленным помощником капитана Борщенко?
— Не знаю, господин майор. Вы приказали мне явиться, вы и устанавливайте сами, как со мной разговаривать.
— Тогда вот что, Борщенко, — жестко сказал Клюгхейтер. — Играть роль Бугрова у меня бессмысленно. Говорите, не теряя времени, что поручили передать мне ваши соотечественники?
Пораженный осведомленностью и проницательностью майора, Борщенко несколько минут молчал, собираясь с мыслями. Затем, отбросив придуманные ранее подходы, решительно сказал:
— Мне поручено просить вашего содействия предполагаемому побегу заключенных!
Клюгхейтер посмотрел на Борщенко с нескрываемым удивлением.
— Да вы что, в своем уме? Говорить о побеге отсюда, с острова? И говорить со мной — помощником начальника лагеря?! Вы, Борщенко, затеяли слишком опасную игру! Я прикажу сейчас надеть на вас наручники и вместе с вашим зубастым и глупым приятелем передам полковнику.