— Да, Борщенко, хочу.
— Ну, так я вам сейчас кое-что прочту…
Борщенко нагнулся, вытащил из-за голенища тщательно сложенный листок, бережно развернул его и стал читать, — читать горячо, резко подчеркивая отдельные места:
— Близ Смоленска, у Гедеоновки, в большой яме, похоронены трупы тысячи восьмисот убитых фашистами… женщин, детей и стариков… Мертвых гитлеровцы здесь закапывали вместе с живыми. И долго после расстрела земля еще колыхалась сверху могил и слышались стоны… В Краснодарском крае гитлеровские мерзавцы умертвили семь тысяч советских граждан, в том числе многих детей, и зарыли их в противотанковом рву, за заводом измерительных приборов.
— Хватит, Борщенко! — дрогнувшим голосом оборвал Клюгхейтер. — Это действовала не регулярная армия, а эсэсовцы и…
— Какая разница! — горячо сказал Борщенко. — Все они — немцы!..
— …И всякие иные мерзавцы вроде Шакуна! — нервно закончил Клюгхейтер. — Дайте мне эту бумажку!
Разгоряченный Борщенко передал майору бумажку — «Сообщение Совинформбюро» — и, не смиряясь, добавил, как бы продолжая прочитанное:
— Все эти массовые расстрелы невинных, виселицы на улицах и дорогах, печи для сжигания живых, «душегубки» — все это на века покроет позором вашу нацию!.. И вот эти-то факты и поднимают в груди бурю, подавляют добрые мысли и вызывают гнев при одном слове «немец»… А вы, майор, — как вы сами подчеркнули, — тоже немец! И не простой, рядовой немец! Нет! Вы — важная спица в военной колеснице Германии, которая на поколения изранила землю многих народов, оставила после себя ненависть ко всему немецкому и — кровь!..
Клюгхейтер слушал не перебивая, сжав губы и нервно теребя бумажку, положенную на стол.
— Я вас понял, Борщенко! — сказал он после долгого молчания. — И извиняю за горячность… А лично у меня — своя биография и свои причины пребывания здесь. Но об этом нет дела никому, кроме меня.
Борщенко, не обращая внимания на слова Клюгхейтера, с гневом продолжал:
— Надеюсь, вы не станете отрицать, что вам знакомы вот эти заповеди, которые распространяются среди ваших солдат? Они написаны не только для эсэсовцев! Они адресуются всем немцам!
Борщенко вытащил печатную листовку малого формата и положил ее перед Клюгхейтером. Тот молча посмотрел на знакомый текст и несколько минут вглядывался в подчеркнутые строчки:
ПАМЯТКА ГЕРМАНСКОГО СОЛДАТА
…Для твоей личной славы ты должен убить ровно 100 русских, это справедливейшее соотношение — один немец равен 100 русским.
…Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девушка или мальчик…
Ни одна мировая сила не устоит перед немецким напором.
Мы поставим на колени весь мир. Германец — абсолютный хозяин мира. Ты будешь решать судьбы Англии, России, Америки.
Ты германец, как подобает германцу, уничтожай все живое, сопротивляющееся на твоем пути…
Клюгхейтер утратил свою обычную выдержку, нервно скомкал листовку и отбросил ее в сторону. Потом взволнованно встал и, подойдя к окну, долго всматривался в темноту. Наконец он взял себя в руки, медленно вернулся к столу и ровным голосом сказал:
— Передайте, Борщенко, вашим товарищам мое предупреждение: никаких попыток к восстанию нельзя допустить! Все это привело бы к ужасному кровопролитию, к поголовному истреблению русских.
— Вы забыли, майор, что передать это я не смогу. Я арестован вами.
— Сегодня, Борщенко, вы — парламентер. И потому я вас отпускаю… тем более, что сбежать отсюда все равно некуда. Но это не значит, что вы останетесь на свободе долго. Запомните: попадетесь в чем, — вряд ли тогда я сумею вам помочь, как мне удалось это у полковника. А теперь можете идти!
Борщенко долго стоял молча, опустив голову. Затем прямо поглядел в глаза Клюгхейтера.
— Благодарю, майор…
ОРАНЖЕВАЯ ПАПКА
Реттгер сидел рядом с шофером. Позади, вместе со своим новым, угрюмым конвоиром Кребсом, находился Рынин. Автомобиль остановился около каменной пристройки к скале. У входа стоял часовой. Кребс торопливо вышел первым и почтительно распахнул переднюю дверцу, помогая Реттгеру выбраться из машины. Вышел и Рынин.
Одновременно из пристройки выскочили два эсэсовца. Они широко открыли дверь в проходную и, пропуская Реттгера, взяли «на караул». Изнутри, встречая штандартенфюрера, в проходную уже входил технический руководитель строительства, инженер Вильгельм Штейн — тучный эсэсовец, с короткими волосатыми руками, с железным крестом на груди.