Борщенко снял фуражку и осторожно уложил легонькое тело героя-москвича в могилу, затем быстро засыпал, прикатил от скалы тяжелый острозубый камень и установил его на могильном холмике.
— Прощай, дорогой товарищ Анджиевский! Прощай!..
Дальше задерживаться было нельзя. Борщенко надел фуражку и быстро зашагал к машине, где его ожидал Шакун.
ПОРТСИГАР С МОНОГРАММОЙ
Ночью Борщенко приснилось, что его заживо замуровали в каменную гробницу и там на него напали липкие, холодные пауки. Он отбивался от них, содрогаясь от отвращения и ужаса. Проснулся Борщенко в холодном поту и долго лежал с открытыми глазами.
Несколько успокоившись, он снова заснул и снова оказался в подземном каземате смертников. И опять Борщенко проснулся и опять долго не мог заснуть. Лишь под утро он забылся тяжелым сном.
Разбудили его сменившиеся с ночных постов охранники. Они уже успели в столовой позавтракать и теперь, укладываясь спать, спорили по поводу неоконченной накануне игры в кости.
Шакуна уже не было, и Борщенко смог без помех вернуться ко вчерашней записке.
Инженер Андриевский Е. А. указывал адрес семьи и писал жене: «…Он дорог был мне — этот скромный твой подарок, с каракулями нашего мальчика… Пусть сохранится у вас, как память о моей короткой тропе, на трудных путях от человека к человечеству…»
Борщенко прочел записку до конца и долго не мог успокоиться, взволнованный множеством интимных деталей, говорящих о больших чувствах любви и дружбы в семье Андриевских, оборванных злым врагом. Затем он бережно сложил листочек, тщательно обернул его чистой бумагой и спрятал.
Завтракать Борщенко пошел с другими охранниками. Но место свое за столом занял не сразу, поджидая Шакуна. Однако тот так и не появлялся.
Встретился с ним Борщенко уже вечером в казарме.
Посередине комнаты, за длинным и широким столом группа охранников с азартом играла в кости. Другие следили за игрой и активно реагировали на капризы «фортуны».
Шакун подсел к Борщенко на койку, возбужденный и довольный.
— У меня, Павел, хорошие новости, — зашептал он, опасливо поглядывая на увлеченных игрой немцев. — В славянской зоне — готовятся вовсю…
— К чему готовятся? — Борщенко сделал вид, что не понимает, о чем идет речь.
— К побегу. Я же тебе рассказывал.
— Ну куда отсюда бежать, Федор? Ерунда все это.
— И все равно готовятся, сволочи. Точные сведения…
— Все это враки! — решительно сказал Борщенко и, подчеркивая свое пренебрежение к распиравшим Шакуна новостям, попросил:
— Дай мне посмотреть вчерашний портсигар… На нем что-то было нарисовано.
— Портсигара у меня уже нет, — отдал земляку! — отмахнулся Шакун. — Да он ерундовый, ничего не стоит… Нет, все это серьезно, Павел!.. Уже организуется один отряд. Понимаешь?..
Борщенко весь сжался. «Разнюхал уже и это, сволочь!.. Правда, только об одном отряде… Какая же гадина ползает там? Но как узнать?»
Он повернулся к Шакуну и безапелляционно заявил:
— Бежать отсюда некуда, разве только утопиться! И все эти твои новости — чистейшая фантазия! Выдумка твоего осведомителя.
Шакун загорячился:
— Он не будет выдумывать! Это человек верный. Из нашего лагеря, власовец! Это мой земляк! Он в полном курсе и скоро подаст подробный рапорт.
— А ну тебя! — отмахнулся Борщенко, озаренный догадкой: «Тогда, на скале упоминался „земляк“, сейчас — опять „земляк“, и портсигар отдал „земляку“, — одно и то же лицо…»
Продолжая демонстрировать пренебрежение к новостям, Борщенко сказал:
— И у меня там свои люди. Не один, а трое! Они мне тоже рассказывали о побеге. Но они забрались в дело глубже твоего земляка. Разговоры о побеге ведутся для отвода глаз. Там замышляется что-то другое. Побег отсюда — фантазия!..
Шакун озадаченно вцепился взглядом в лицо Борщенко. Тот продолжал:
— Не вздумай вдруг раззвонить об этом раньше, чем выяснишь, в чем там дело… Осрамишься… Когда будет настоящее, — можно действовать. И я тебе помогу тогда. Расскажи лучше, — где пропадал весь день?..
— А я был там.
— Где там? — непонимающе переспросил Борщенко.
— Да там… — замялся Шакун. — А что ты делал без меня? Наверно, отсюда ни шагу… Учись разговаривать по-ихнему.
— Да… Без тебя сидел весь день в казарме.