В конторе гавани, где расположился штаб восставших, Смуров впервые близко рассмотрел главного палача лагеря истребления, штандартенфюрера Реттгера. Он уже не напоминал того наглого гестаповца, который еще вчера угрожал восставшим кровавой расправой. Сейчас он вздрагивал от каждого взгляда, какие бросали на него входившие в штаб люди.
— Так вот, полковник, — говорил ему Смуров. — Вас надо было повесить. И мы сделали бы это, если бы против вашей жизни не стояла жизнь нашего товарища.
Борщенко, переводивший Реттгеру слова Смурова, добавил:
— А ваши эсэсовские команды, полковник, не подготовлены для честного прямого боя. Они смелы и кровожадны с безоружными. Здесь же они смогли действовать только из-за угла, то есть из ущелий, чтобы потом сразу же прятаться. Но сейчас и это прекратилось, после того как нами были перехвачены и полностью истреблены две полных ваших команды.
Реттгер поежился.
— Можно мне закурить? — спросил он Борщенко.
— Пожалуйста, закуривайте.
Реттгер вздрагивающей рукой вытащил портсигар и закурил.
Борщенко предупредил:
— Учтите, полковник, что, если с вашей стороны при обмене вас на нашего товарища последует какое-либо коварство, — мы задержимся на острове для того, чтобы полностью очистить его от всей, подобной вам, нечисти!
Борщенко повернулся к Смурову:
— Я предупредил, как условились. И нам, пожалуй, пора отправляться.
— Да, поезжайте, пока светло, — согласился Смуров. — Будем ожидать.
Машина Реттгера была просторной. Его посадили рядом с шофером. Позади уселись Борщенко и Силантьев, с автоматами, ручным пулеметом и гранатами.
— Саулич, трогай! — приказал Борщенко и повернулся к Реттгеру: — Под каким названием значится остров на картах?
— Он на карте не значится…
— Ну, мы его теперь обозначим! — медленно сказал Борщенко. — Больше островом истребления он не будет!
Реттгер не отозвался и зябко поежился.
Дальше ехали молча. Слышался лишь свист пронзительного ветра да попискивание амортизаторов тяжелой машины. Мела легкая поземка.
Когда добрались до главной дороги, поехали быстрее. И вскоре машина, обогнув скалу, остановилась у начала мыса.
— Подъезжайте ближе, — предложил Реттгер. — Отсюда идти не меньше трехсот метров.
— Ничего, полковник. Так надежней…
Реттгер вынул платок и помахал им над головой.
От караульного помещения какой-то эсэсовец неуверенно, с оглядкой направился к машине. Когда он подошел близко, Реттгер обрадовался:
— Это ты, Хенке? Хорошо, что ты жив. Теперь слушай… Бери с собой вот этого, — полковник кивнул на вышедшего из машины Силантьева, — и проведи его к русскому, который засел на радиостанции. Потом доставь обоих сюда, ко мне…
— Но, господин полковник, тот русский уже убил шестерых наших. Как же можно его выпустить после этого?.. Да и этот — с автоматом…
— Молчать! — Реттгер покраснел. — Выполняй мой приказ! Он этого зависит мое освобождение.
Хенке откозырнул и, с беспокойством, часто оглядываясь, зашагал впереди Силантьева.
Борщенко проследил, как Силантьев и Хенке прошли мимо часового и скрылись за дверью проходной.
Минуты ожидания тянулись медленно. Реттгер сидел мрачный, беспокойно ворочаясь, опасаясь, что произойдет что-либо непредвиденное и он в последнюю минуту получит в спину автоматную очередь.
Но вот дверь открылась и из проходной вышли трое: Хенке, Силантьев и Пархомов. Фуражка Пархомова была лихо сдвинута на затылок, на поясе висели гранаты, в руках был автомат.
— Выходите, полковник! — приказал Борщенко.
В машине остался только шофер, который сразу же развернул ее для обратного пути.
— А вы не пристрелите меня здесь на прощанье? — спросил Реттгер, ежась под жестким взглядом Борщенко. — Или, может быть, вздумаете увезти меня обратно?
— Зачем спрашиваете, полковник? — резко обрезал Борщенко. — Вы же хорошо знаете коммунистов. Сколько их замучили? И разве коммунисты продавали вам свою честь? Или слово у них расходилось с делом? Нет, полковник, успокойтесь… Нам чужды ваши грязные приемы коварства!
Реттгер побагровел от ярости, но не сказал более ни слова.
Подошел Хенке со спутниками.
Борщенко ухватил руку улыбающегося Пархомова и крепко стиснул.
— Садись скорее в машину. Разговор — потом. Мне надо еще выполнить некоторые свои обязанности.
Пархомов послушно влез в машину, а Борщенко повернулся к Реттгеру. — Вы свободны, полковник!