— Да… Этот пурпурный орден я взял под Ленинградом. Место то называлось Пулкоф…
За окном назойливо пилит скрипка.
— Черт его знает, заладил одно и то же… Ты бы сходила, Адель, стукнула болвана по затылку… Да напомни ему, я люблю солдатские песни!
Женщина в черной форме покорно поднимается с дивана. Но в это время звонит телефон. Адель снимает трубку, подносит ее к уху Макса. Макс слушает и чеканно отвечает:
— Яволь, герр штурмбанфюрер!.. Яволь!.. Яволь!..
На другом конце провода телефонную трубку держит комендант Штофхен. Он сидит в кабинете за массивным столом. На столе телефонные аппараты: белый и черный. Между ними разлегся ангорский кот. Канцелярские принадлежности из бронзы. Пресс-папье изображает сходни, волны и русалку. Пепельница в виде черепахи. Справа от стола на стене большой из черного бархата ковер. На ковре серебристыми нитками вышит череп с костями и буквы СС. На другой стене картина: Гитлер с цветами.
Комендант держит трубку белого телефона:
— Макс! Принесите мой приемник… Если он все еще не готов, сведите старого колдуна к виселице и примерьте петлю на его тощую шею…
— Яволь, герр штурмбанфюрер!.. Яволь!.. — чеканно отвечает адъютант.
Адель кладет трубку на рычаг.
— Адель, сними эту… — подбородком трогает он Красную Звезду.
Пройдясь по комнате, Макс останавливается у окна и, резко обернувшись на каблуках, приказывает:
— Коньяку!..
Адель ставит на стол бутылку, стопку. Наливает, подносит к губам Макса.
— Хочешь, выпей и ты, — милостиво разрешает Макс, высасывая лимон.
Адель с благодарностью смотрит на него, наливает себе.
Они выходят на улицу. На гранитной арке ворот лагеря высечено:
«Arbeit macht Frei!» (Работа дает свободу).
Над лагерной площадью переливается мелодия штраусовского вальса.
— Не сошел ли этот болван с ума? — говорит Макс. — Целый час пилит одно и то же!.. Сейчас я на него взгляну…
Адель смеется:
— Может быть, этот идиот наказан. Их блокфюрер любит такие шутки: пять часов подряд играть что-нибудь…
По площади маршируют заключенные. Они в коротких полосатых пиджачках и брюках, в деревянных колодках на босу ногу, в мятых чепцах.
«Хлык, хлык, хлык!..» — глухо стучат колодки.
— Линке, цвай, драй, фир… Линке унд линкс!.. Равнение, равнение! — командует идущий сбоку строя заключенный. У него сытый вид, на рукаве черная повязка с белой готическим шрифтом надписью «Блокэльтестер» (блоковый старшина).
Завидев Макса, блокэльтестер зычно командует:
— Линкс, цвай, драй, фир!.. Линкс унд линкс!..
«Хлык, хлык, хлык!» — стучат колодки.
Макс с Аделью направляются к каменному сараю. Над ним — высоченная мачта. На флагштоке, как флюгер, черный жестяной эсэсовский флаг.
Если смотреть с высоты этого жестяного флага, залитая асфальтом площадь лагеря напоминает квадрат с рядами бараков. Перед бараками — газоны и бледно-серые вазы с цветами. За бараками — густая сеть колючей проволоки и сторожевые вышки. С круглых вышек на лагерь направлены дула пулеметов. Неподалеку от каменного сарая мастерской бытового обслуживания — виселица. Легкий весенний ветер лениво покачивает петлю.
В прозрачной синеве неба беспечно, радостно смеется солнце. Грустно поет скрипка. Скрипач стоит у открытого окна. По изможденному лицу его катятся капли пота. Резко обозначены скулы и челюсти. Глаза беспокойно косятся на каменный сарай. Заметив на площади безрукого адъютанта, Адам резко обрывает игру… Он с минуту наблюдает за Максом, затем поднимает скрипку и, взмахнув смычком, начинает играть «любимую солдатскую песню».
Макс усмехается:
— Заметь, Адель. Этот польский пес не дурак. Увидел нас, сразу переменил пластинку!
В каменном сарае тоже замечают смену «пластинки». Взглянув в окно, Лемке отскакивает как ужаленный.
— Безрукий идет! К нам…
В руках Новодарова замирает лопата. Он стоит в яме, вырытой посреди мастерской, и не может оторвать взгляда от листа фанеры, из-под которого торчат ноги эсэсовца Мусса.