Глава 8. Отречение от сути
После борьбы с сомнениями и страхами я почувствовала невероятную усталость. Казалось, будто много дней я занималась чем-то нелюбимым, сложным, чем-то, что выкачивало из меня энергию, а не наполняло. А еще меня пробрал озноб. Не холод, когда тело содрогается от дрожи, а зябкость, словно ветерок касается чуть влажной кожи.
До слез хотелось домой, к уютному креслу, теплому, тяжелому пледу, к вязанию. В конце концов, я заслужила отдых, вон, сколько уже сделала. Разве нельзя вернуться на несколько часов или на ночь, восстановить силы, спокойствие и мир внутри?
И сама ответила: «Нельзя. Я не вернусь сюда, если отступлю сейчас. Я никогда не найду в себе силы вновь собраться и открыть ключом ту самую книгу. Да и мир меня вряд ли дождется. Сомневаюсь, что сил у него бесконечно много».
В такт моим мыслям Соволис тявкнул и боднул меня в бедро лбом. Опустила руку и потрепала зверька между ушей. Словно домашним уютом повеяло от его шерстки, казалось, я пропустила между пальцев теплую, мягкую пряжу.
Тишина после битвы с собственными тенями была особой. Она не давила, а обволакивала, как заживляющий бальзам. Собранные части Искры пульсировали в мешочке на шее, разделяя со мной ритм и энергию. Они были чудесными, но… Этого недостаточно. Им не хватало главного: первого толчка, импульса, который заставит всё раскрыться.
Стерегущий ждал нас у корней великого ясеня. Его теневая фигура казалась ещё более невесомой, почти готовой раствориться.
– Мы нашли два, – сказала я, и слова на этот раз не утонули, а повисли в воздухе, как дымок от дыхания. – Нам нужна третья часть.
Стерегущий медленно кивнул. Он не стал говорить, но поднял руку, и из его пальцев, как из трубы органа, полился не звук, а видимый шепот.
Слова складывались в воздухе из морозной пыли и отсветов:
Не в гуле, а в паузе меж двух вздохов,
Не в крике, а в дрожи до первого звука.
Её хранит та, что сама – эхо,
В колыбели из пепла и стука.
Чтоб взять её, дай силу, согрей —
Рожденную твоей первой «ей».
Загадка повисла между нами, холодная и совершенная, как снежинка. Соволис насторожил уши, вглядываясь в плывущие буквы, словно пытался учуять в них запах пути.
А я уже знала, куда идти. Понимание пришло не из головы, а из тягучей нити, что натянулась между тремя частями Искры.
Стерегущий лишь кивнул в немом подтверждении. Его миссия подходила к концу. Дальше – наш путь.
Чаща, через которую вилась дрожащая нить, оказалась самым невыносимым местом во всём Лоне. Здесь не было ни пустоты равнодушия, ни сна духов. Деревья были почти живы – но их жизнью была память. Чужие воспоминания. Они роняли не листья, а обрывки фраз, полумысли, кусочки мелодий, когда-то подслушанных у путников. Воздух гудел от забытых и несозданных смыслов.
И они выбирали самое сладкое, ядовитое.
Для меня это были голоса из прошлого. Негромкий смех бабушки, которой уже не было. Обещание подруги встретиться, которое так и не сбылось. Шёпот собственных старых мыслей: «А что, если ты ошиблась? Остановись, не усугубляй провал». Деревья тянулись ветвями, пытаясь удержать, заманить в ловушку ностальгии.
Для Соволиса западнёй стали голоса его рода. Тихое посвистывание матери, зовущей на урок охоты на лунные блики. Рев отца, отмечающего границы территории. Он останавливался, дрожал, его раненая лапка непроизвольно вздрагивала, а свет шёрстки мерк.
А еще мы потеряли речь. Любое слово тут же перехватывалось, искажалось и возвращалось бумерангом лжи. Наш диалог стал другим.
Когда я видела, как он замирает, сражённый голосом семьи, я не звала его. Я опускалась на корточки и протягивала руку, ладонью вверх – немое предложение опоры, жестом показывая: «Я здесь. Держись за меня».