Глава 4. У каждого ответа есть вопрос, у каждого ключа – дверь
Я медленно открыла дверцу шкафа. Внутри пахло не книгами и материалами, как можно было бы предположить, а незаконченными делами. У каждой задачи, в которую вложены силы, но не поставлена финальная точка, есть свой, особый запах. Иногда мне казалось, что этим запахом пропитана вся моя жизнь.
А еще из шкафа ожидаемо пахло сушёной лавандой, бумагой и чем-то горьковатым, вроде полыни. Да, ещё сургучом. Был у меня период увлечения, когда я упаковывала новогодние подарки и закрывала их с помощью печати и этого старинного материала.
Тёмный клубок, вытканный Соволисом, был удивительно точен. Среди аккуратных стопок переплетённых книг и коробок с инструментами действительно царил островок забытого хаоса: несколько рассохшихся папок, ящик с обрезками кожи и, на отдельной полке, в стороне ото всего – она.
Книга не была большой, но её вид говорил о значимости. Переплёт из потемневшей кожи (не телячьей, подсказывало чутьё) с причудливым, почти стёршимся от времени узором, напоминающим переплетение корней. Материал предоставила заказчица, но тогда меня это не удивило – нередко коллекционеры так делают, если ценят единый стиль.
Я взяла фолиант в руки. Он оказался тяжелее, чем выглядел со стороны. Соволис издал тихий, предостерегающий звук, но не отпрянул.
Открывать книгу здесь, в полумраке комнаты, показалось неправильным. Я вернулась к кругу света на кухне, положила книгу на барную стойку и села на высокий стул. Лисосов осторожно подобрался, поставил передние лапки мне на колени, а потом запрыгнул, как настоящая кошка. Только крупненькая. Сел, положив мордочку на столешницу, уши напряжённо поджаты.
Первые страницы подтвердили моё первое впечатление: сборник местных преданий, записанных странным, витиеватым почерком с многочисленными пометками на полях. Но сердце книги билось глубже.
Примерно на середине я нашла то, что искала – главу «О духах приграничья». И там, среди описаний леших, болотниц и домовых, был абзац о «соволисах» (оказывается, верно было второе имя!). Их называли «проводниками спящего тепла», хранителями очагов в местах, где сходятся миры – на опушках, у старых межевых камней, в домах, построенных на лесных вырубках. Их раны, говорилось в тексте, никогда не были просто физическими. Это были «трещины в их сути», и залечить их мог только «ключ, выкованный из тишины и намерения».