— Оставь меня в покое, — Натан отвернулся от голоса и лучика света, разрезавшего его уютный вакуум в том месте, где из-под отогнутого лепестка торчала усатая голова с глазками-пуговками. — Я мёртвый.
— Нет, чу-увак, — возразил первошаман. — Ты жив и здоров, хоть и не в привычном смысле слова.
Натан молчал. Ему казалось, что если Бодхисаттву игнорировать, тот уберётся восвояси. Он достаточно намучился с ним при жизни, чтобы страдать в посмертии.
— Эй, ты совсем раскис, как я посмотрю…
Натан молчал.
— У-у меня есть пломбир, кола и шоколад, — продолжил тем временем этот змей искуситель, этот правнук янтарной Евы. — Не хочешь переку-усить?
И Натан вдруг понял, что голоден.
— Хочу, — чуть подумав, ответил он.
Вцепился в лучик и, словно по верёвке, выбрался по нему наружу.
— Включи, пожалуйста, свет, — попросил ноль-первый, и Натан каким-то неведомым образом включил новогодние гирлянды на округлых стенах.
Бодхисаттва сильно вырос, стал практически взрослым, теперь Натан и не смог бы нести его на закорках. Он сидел спиной к нему на шипастом наросте, опустив вниз широкий хвост лопаткой, и смотрел в прозрачный лепесток на плавающих снаружи рыб. Одна, огромная, повинуясь движению его пальца, подплыла к самой стенке цефалота, ткнулась рылом. «Гинерия!» — с ужасом подумал Натан. Он по роликам и статьям узнал грозного хищника, до сих пор не вымершего в океанах иномирья. Гинерии относились к лопастепёрым рыбам и вырастали не меньше ящера. Монстр приоткрыл пасть, усеянную исключительными по размеру клыковидными зубами, и у Натана от страха сморщилось сосало — сейчас вцепится в створку. Но рыба просто поздоровалась с ноль-первым, повторно коснувшись лепестка, развернулась и уплыла в мутную синеву.
— Ах чёрт, — сказал Натан.
Он понял, где находится, и восприятие тут же начало рассеиваться. Его тело было телом цефалота размером с арбуз, Натан крепко цеплялся за тёплую скалу, запустив в неё корни, но один из них до сих пор держался за мозг мёртвого, уже остывшего тела, в котором начались процессы распада.
— Гадство… — Натан большим усилием воли вспомнил себя прежнего и заставил увидеть руки, ими ощупал ноги и голову, из которой больше ничего не торчало.
— Присядь со мной, — ноль-первый приглашающе подвинулся, не отрывая взгляда от окна, через которое наблюдал воспоминания старого как мир первоприюта.
Рядом с шаманом стоял переносной лабораторный холодильник, а в нём, как патроны в рожке, сидели запотевшие баночки колы и упакованные в бумагу пачки мороженого. Натан взял одну, зашуршал упаковкой.
— Это не по-настоящему, да? — спросил он. — Это ты мне придумываешь шоколад, мороженное и колу — всё, что знаешь и лично пробовал?
Бодхисаттва пожал плечами, обернулся, и Натан оторопел — он успел не только вырасти, но и состариться, хоть и сохранился довольно неплохо. Ноль-первый как молодящаяся дама завис под тегом «без возраста» и напоминал Сусанну Игоревну в прежние времена, когда Натан гадал, юная девушка перед ним или дама предпенсионного возраста. Вокруг носа серебрилась седина, однако меховая с проседью борода торчала с юным задором, а глаза смотрели молодо и весело.
— Настоящее… Ненастоящее… — заметил ноль-первый. — Настоящее — это то, что есть. Вот пломбир…
Он и сам взял пачку, развернул и, широко лизнув, испачкал бороду.
— Можем его есть, значит он настоящий. Временно живу-ущие этого не понимают.
— Чего — этого? — спросил Натан и осторожно попробовал свою порцию.
Обычное мороженное. Довольно вкусное. Он откусил побольше и проглотил холодное лакомство.
— Ничего не понимают, — Бодхисаттва вздохнул. — А очень хотят. Вот и приду-умывают всякие линейки для измерения настоящего. Семь раз отмерят — один отку-усят, если у-успеют и то, что казалось настоящим, не растает, как пломбир или сон. А Му-ультивселенная работает иначе. В ней непременно в одном из миров есть то, что ты смог вообразить. Так что ку-ушай сладкое и спокойно воспринимай себя нового. Был Нафаня мертвец, а стал цефалот. В одном мире помер — в дру-угом выжил. Я знал твой профиль и, как видишь, смог найти.
Натан доел свою порцию и взял колу. Баночка открылась с чрезвычайно натуралистическим чпоком и шипением.
— Коньяка, думаю, у тебя в хозяйстве не водится, — заметил Натан.
Первошаман поморщился и почесал за ухом, словно пёс, которого одолели блохи.
— Был ту-ут один химик доморощенный, так наловчился самогон гнать из тростника. В принципе, можем повторить. А хочешь — по старинке водоросли бродить поставлю.
Натан вдруг вспомнил о Костике. Что теперь будет с ребёнком, круглой сиротой? Отец умер, мать лишена прав. Жив ли он вообще? Сердце, которого больше не было, пронзила острая боль. Натан скомкал и швырнул на пол пустую баночку.