А надежда — потому что однажды (скорее бы!) из него вырастет новый супер-мега-цефалот, которого Крошик мог ускорить. Малыш выведет живую воду и ляжет спать, Каа немного украдёт, сбегает домой и снова напоит Белого. Старый друг был нужнее и важнее, чем учитель. Он оставался якорем в её оторванной от человеческого социума, болтающейся жизни. Он любил Каа любую, искренне и безусловно, не требовал бесконечно притворяться в отличие от той же мамы. Впрочем, в СКПП никто такого не требовал, даже стрёмная баба, а Крошик ещё и чувствовал прекрасно, всегда зная, где Каа находится. Она собиралась присосаться к нему подобно пиявке, стать паразитом, и регулярно красть необходимое старому другу лекарство. Ведь если Крошик снова уснёт (а он обязательно уснёт, едва появился возможность), ему станет плевать на небольшие нарушения воли божков. Значит Каа сможет брать воду всегда, Белый будет вечным. А большего и не надо. Однако, цель откладывалась из-за мерзкой плазмы. Сегодня Крошик снова попытался «связаться» с большими колониями сородичей, и снова не смог, хотя они по реке отошли довольно далеко от плазмы, этой колонии архаиков, а паразит Цефалотыча уже вырос размером с яблоко, по утрам открывался на солнце и сам ловил мошкару. А значит, должен был улавливать и посылать сигнал.
— Камень становится пылью незримой, — нараспев сказал Крошик, рассматривая колеблющийся вдали огромный янтарный гриб.
Ещё утром гриб двигался, но вдруг замер на месте, словно застрял, только дёргался, будто клубясь, стрелял во все стороны янтарной мошкарой. И каждая мошка была подобна чудовищу, разгромившему ферму.
— Во́ды небо в огонь бросают как жребий. Ничего постоянного нет средь миров, лишь Порядок — ру-учей неизменности вечной… Подставляй свой ку-увшин, странник, смело — ты дома.
Каа вежливо похлопала, а стрёмная баба сделала вид, что спит, хотя не спала, и читал Крошик явно для неё, сочинял, кажется, тоже. Про Каа он ни разу не сказал «красавица», а про эту говорил. Хотя красавица из Каа и в самом деле была так себе, из бабы по её мнению вообще некудышняя. Взять, хотя бы, фигуру, лишний вес. На Каа нет ни складочки, а эта — словно самка рогача, с мордой грубой, будто топором вытесали. С ирокезом, как мужик. Но особенно её бесила татуировка мозгоеда на башке. Ах ты гадина!
— Пародия на свободный стих, — со стоном садясь, произнёс Цефалотыч, спавший больше часа, — беспомощным гекзаметром, но с претензией на классицизм.
— И что? — вопросил Крошик с обидой в голосе.
Каа тоже бы обиделась. Но когда эти двое спорили, она молча слушала и пыталась запомнить. Иногда получалось, чаще — нет. Гекзаметр, классицизм…
— Ты книжный поэт, Бодхисаттва! С заёмными ритмами, смыслами и звучанием.
— Извините, но кто мне в голову-у кричал десять лет что ни попадя? — язвительно осведомился Крошик. — Что накричали — то и проду-уцирую.
— Так больше не кричат. — Цефалотыч осторожно ощупал твёрдые створки паразита на голове. — Хватит писать околофилософские вирши, говори, что нам делать.
— А кто бу-удет наводить критику-у — тот останется без обезбола.
— Почему вы называете Крошика Бодхисаттвой? — негромко спросила Каа, бесшумно подобравшись к учителю.
— Ему в голову насрали буддизмом, — непедагогично пояснил тот.
Кажется, он сердился на малыша. А за что? В чём тот виноват? Он такой милый. А больно Натану было бы и так.
Каа вздохнула и пошла к стрёмной бабе. Чтобы не пугать, заранее прорезала лицо, а то поначалу она Каа чуть не раздавила — очень нервная оказалась. У Красавицы были сломаны обе ноги, к счастью, роботизированный экзоскелет наложил ей шины и сам ходил, а Крошик уже успел попеть и поцокать на её ногах, но та всё равно страдала от боли и расходовала наркотики из аптечки. А может и от внутренних страданий.
— Вы будете рыбу? — спросила Каа, костяшкой пальца постучав в огромный экзоскелет, словно в окно машины. — Сырую.
— Да, бля, — ответила баба, поворачиваясь. — Я буду рыбу и всё, что у вас есть.
Красавица отличалась отменным аппетитом и, в отличие от Цефалотыча, ела всё подряд. Теперь Каа приходилось охотиться в два раза больше, чем раньше. Её временная стая постоянно ела, а добывать пищу никто не умел, кроме Крошика, но тот был слишком мал, а все остальные — слишком слабые.