Покупателя на такой камешек найти не так-то и просто. Продать глыбу за достойную сумму можно только с аукциона, а разве сунешься туда без легального ручейного разрешения на добычу янтаря? Тем временем, лицензии у колонии нет и быть не может, только на мрамор. И, одно дело — сбывать нелегальный янтарь через подставную копальню, попросту плюсовавшую добычу заключённых к немногочисленной собственной, и совсем другое — протолкнуть такую глыбу. По-хорошему, на камень следовало завести пакет документов: название, вес, подробное описание, точное время и координаты добычи. Попроси он главу янтарной компании о подобном подлоге — тот немедленно захочет в долю и стрясёт половину добытого на аукционе. Мелькнула и мыслишка продать глыбу через криминалитет, ведь совсем недавно из лагеря откинулся серьёзный человек, вор в законе, по слухам, вхожий в очень богатые дома, к нему начальник лагеря относился уважительно, никогда не обижал, к работе не принуждал, но где гарантия, что законник не обманет, не приберёт к рукам всю вырученную за ископаемое сумму? Для этой братии кума кинуть — самое благое дело, нет, нельзя к ворам! Просто хоть хватай молоток и бей глыбу вдребезги, а потом сдавай лом по весу и дело с концом.
Велислав Стефанович приблизил настольную лампу к глыбе и посветил в серёдку — во все стороны брызнули золотые и оранжевые солнечные брызги. Ох, непростой это был янтарь! А в прозрачной глубине грозно топорщило лапки большое, всё целое насекомое. Он обеими руками с натугой повернул глыбу — и насекомое повернулось вместе с нею, как живое, словно опасалось нападения с его стороны или само собиралось напасть. На секунду Стефаныч испугался, затем понял — там, в глубине, переливалась жидкость, в ней богомол и плавал.
— Нет на тебя покупателя, — сказал глыбе кум. — Обладать тобою впору лишь королеве…
Стоп. А что, если сдыхаться глыбы, не вынося её в мир? Даже не продать, а выгодно подарить, ведь такой подарок подразумевает нехилый отдарок в виде поста в министерстве, личной нулёвки, или… Мечты о новых возможностях и барышах совсем иного уровня хороводом закружились в мыслях Велислава, осыпали его горячим ворохом майского яблоневого цвета. Снова бросило в жар. Он вытер мокрые ладони о форменные брюки и взял сотовый телефон.
Номер резиденции был забит в контакты, с Этой Сукой Велислав говорил трижды, когда сбегал контингент — просил подкрепления из ручейных спецов и однажды виделся лично, на приёме по случаю юбилея областного ручейника. Даже по коктейлю выпили, непринужденно болтая, а он старался в комплименты. Такая разэтакая, медовая и сладкая, голубушка Сусанна Игоревна, ум, совесть, душа и сердце! На самом деле, красивая и разодетая в бренды, одинокая, снисходительная в своём высокомерии, гулящая, по слухам, баба с собачкой его бесила. Будь на её месте мужик, вроде отставного уже негра с увечной женой, он бы и бровью не повёл, но лебезить и заискивать перед Сукой он ненавидел. Баба годится только детей рожать, постель греть, да задницу в зале качать, чтоб её, тугую и звонкую, было приятно шлёпать ладонью. Но верхушку Ручья издавна составляли семьи, а кроме кобелей в них родились ещё и суки. В результате — имеем, что имеем, а именно — бабу в начальстве. Ладно, женщину. Ладно, Янтарную Леди.
Он нашел контакт и нажал кнопку вызова.
— Сусанна Игоревна, доброго дня вам, — ласково и вкрадчиво сказал начальник лагеря, не сводя глаз с глыбы. — Как собачка ваша? Минутку имеете? У меня для вас подарочек… Так, пустячок…
Вован сыто икнул и затушил сигаретный бычок в бумажку. Он, как богач, не экономил, и позволил себе докурить сигарету до конца, до самого фильтра. Сегодня он был королём и выставил на весь барак чаю, курева и жрачки, отчего другие зеки показательно его любили. Рука чесалась, и он пошкрёб её траурными ногтями, глянул мельком, и оторопел. Поднёс к глазам и с недоверием уставился на собственный правый мизинец. Тот был прозрачным и нежно отблёскивал чистейшим янтарём. Вован пошевелил рукой — мизинец послушно походил с нею вместе. Вован принялся тереть руку — испачкал? Ударил? Что стряслось-то⁈ Блядский мизинец не менялся. На ощупь он был холодным и гладким. Радости как ни бывало, словно вмиг её сдуло порывом холодного, колючего ветра.