— Живых, как есть живых! Всех!
— За мою казну?
— Да!
— Ладно... Но ещё я, Схария, хочу знать — каким способом ты меня из смертной темницы вытащишь? Когда сам в ней сидишь?
— А я буду орать, что ты — полукровка!
— Кто?
— Мол, ты половину нашей крови имеешь. От матери своей!
— Ты пёс, етит твою! Ты думай, что говоришь! Ты мою мать не трогай, с-с-скотина!
— А другого способа нет, Иван, — спокойно сообщил Схария, укладываясь на лавку. — Это самый верный способ. Документы заделаем, что мать твоя, Марья Ярославна...
— Мать не трогай, сказал!
— Правильно. Мать твоя совсем русская... О! Бабка твоя, Софья Витовтовна! Сделаем по бумагам так, что бабка твоя, Софья Витовтовна, есть чистых кровей иудейка! И находится под нашим законом. И все создания из чрева её, и потомки тех созданий тоже наши люди. И никто тебя не тронет, Иван!
За окном топтались люди. Шест с иконой качнулся, ушёл в сторону. Поматерились внизу, подняли второй шест. На нём, тоже освещённая свечами, блестела икона Девы Марии.
— А, всё едино теперь... «Дево радуйся!..» — забормотал Иван Васильевич. — Знак мне дают, что в Московском княжестве переворот на католичество уже произошёл... Всё едино теперь, и что бабка моя, Софья, иудейка, хотя она на самом деле полька. Чистых кровей. И что мне осталось жить чутка. Чутка осталось ждать: топор по шее или сабля по горлу... Согласный я, чтобы тебе и твоим людям за твою ко мне доброту всё моё личное богатство досталось! Только ещё у тебя в последний раз спрошу...
— Спроси! — Схария старался не глядеть на свирепый лик девы Марии со младенцем. Кто такой лик рисовал? Совсем русский лик. Того гляди, младенца положит рядом, а сама топор возьмёт.
— Схария, я желал бы во время казни, при собрании народа нашего... вспомянуть добрым словом тебя и всех твоих однокровников. И нашему Богу доложить о вашей доброте. Пожалеть, что не успел наш народ побыть под вашей властью в холе и неге... Восплачем мы там, на болоте, ох как восплачем!
— Тебя спасут, я сказал! Чего тебе ещё надобно?
— Надобно знать, как твоё сообщество называется, которое писем не пишет, подписей под указами не ставит, работает исключительно словом. Дабы мог я молитву в помин того общества совершить в свой смертный час. Как?
Схария оба уха как бы вытянул в сторону окон. Там поскрипел снег... Люди удалились. Потом снова подошли. Снег заскрипел сильнее. Много людей подошло. Лик Девы Марии закачался, ушёл из окна. Тёмное стало окно. Жуткое...
— Как? Ну? — тянул жидовские жилы Иван Васильевич.
— Сионский Приорат. — Схария ясно понял, что Ивану, московскому князю, точно, конец пришёл: ишь ты, плачет! Сам он уже мысленно был на улице и в боярской шубе ехал в Кремль, а оттуда прямо в кремлёвскую казну...
Иван Васильевич встал со стула, три раза ударил им об пол. Громко, нагло.
— Ты что гремишь?! — заорал Схария.
— А надоело мне всё! — проорал в ответ Иван Васильевич. — Воняет здесь, как в загоне у супоросной свиньи!
Дверь в горницу внезапно распахнулась. Здоровенный немецкий рейтар махнул великому князю рукой: «Выходить!» — и Иван Васильевич скорым шагом пошёл в коридор.
— А меня? — засуетился Схария. — Меня забыли!
В ответ ему, теперь в левый глаз, прилетел огромный кулак немца. Дверь захлопнулась.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Шуйский крутился вокруг великого государя со смешочками. Иван Васильевич стоял перед ним голый, гридни меняли на нём одёжу от исподнего до верхнего. Ругался:
— Ну, свяжи ты этого жида покрепче да сволоки в баню! Невозможно рядом с ним устоять! Ей-богу, я от паскудства того запаха чуть не завалил всю игру!
— Хай так побудет, — нагло отвечал Шуйский. — Пусть поймёт, почём фунт лиха... Впрочем, он и живучи в Новгороде вонял, как старый козёл.
— Ладно... Поесть чего — наготовили?
— А то как же! Пошли в едальную залу.
Великий князь обернулся, мотнул рукой книжнику Радагору идти за ним.
Уселись втроём. Дело назревало тайное, огромное. Радагор сидел напротив великого князя, щурился на свечу, что стояла промеж ними.
— Да убери ты свечу в сторону! — развеселился великий князь. — Свет, он тоже бывает помехой. Говори, чего подслушал!
Горница, в которой держали Схарию, имела двойные стены. Некогда там, в старом здании, размещался малый домовой храм бояр Шуйских. Пространство между стенами служило для вентиляции молельной залы, для притока воздуха. Ну и слушали особые люди, пребывая в том междустенном пространстве, чего вымаливает для себя боярский гость или на кого Богу жалуется.