— Дым... Жильё...
В ложбине, тянувшейся перед лесом, вдоль него стояла юрта, кое-как укрытая драной кошмой и обрывками шкур. Судя по тому, что ни людских, ни скотских следов вокруг юрты не отмечалось, а дым шёл малый и тихий, в юрте умирали.
— Нас далеко слышно. Наш скрипучий и орущий ход. Но никто из юрты, по обычаю, не вышел встречать караван... — Караван-баши снял волчий треух, возложил правую руку на лоб и пробормотал молитву своему Богу.
Проня Смолянов соскочил с коня, рванулся бежать по глубокому снегу к косо повисшему пологу юрты.
— Стой! — жутким голосом остановил его Караван-баши. — Там может гнездиться чёрная смерть. Или оспа. Бери коней, топор и волоки сюда сухих деревьев. В лесу их много.
Проня побежал исполнять приказ, а Бусыга, долго ездивший вокруг юрты и в её окрестностях, повернул коня к Караван-баши:
— Другого жилья не заметил.
— Здесь, купец, Степь. Здесь деревней не живут... Ты сними шубу, шапку, обкури смолистым дымом лицо, одёжу, руки. Запали факел. Палкой открой полог юрты и осмотри там всё. Но внутрь не заходи.
Бусыга заторопился. В одних портках и в сапогах он подошёл к юрте, засунул внутрь факел. Откинулся наружу, проорал:
— Караван-баши! Там старик, но живой вроде, хрипит. Двое детей. Спят, или как бы того... совсем... не знаю... Женщина живая! Хочет выйти!
Наружу вышла женщина азиатских кровей, её шатало. Она протянула руки к людям и шёпотом стала говорить. Говорила мало. Караван-баши перевёл, всё сильнее и сильнее злясь:
— Говорит, одну Луну назад... две недели по-нашему... муж сел на коня, взял лук, стрелы, копьё, оставил им половину барана, вторую забрал сам и уехал. Там лежит совсем больной отец её мужа, старик, двое детей опухают от голода. Она для тепла сегодня подожгла самое дорогое — своё приданое...
— На охоту муж уехал? — спросил Бусыга, выбирая взглядом коня, который потощее...
— Нет, — ответил Караван-баши. — Он один жить уехал... Насовсем. Больных чёрной немощью в юрте нет. Человеческая там немощь — голод...
Тремя конями Проня Смолянов подтащил у юрте шесть сухих сосновых стволов. Бусыга накинулся на стволы с топором, рубить дрова. Караван-баши махом распушил вязку с котлом, мешки с мукой и дроблёным пшеном, потащил в юрту... Проня Смолянов порылся на повозке, достал свою заряженную пищаль и снова уволокся в лес. Немного погодя там раздался гулкий звук выстрела и дикий крик радостного Прони.
На третий день стоянки юрту основательно утеплили, благо у купцов шкур хватало. Бусыга пытался научить женщину варить кашу, но это учение она не освоила. Зато быстро и ловко, разделала тушу лося, убитого Проней и всё варила и варила лосиное мясо, выпаивая своих детей и старика крепким бульоном с невиданным в этих краях растением «лук».
Старик сначала выплёвывал лук, потом попросил целую головку и так, макая лук в соль да заедая крошками сухаря, съел целую луковицу. Попросил ещё... Дети же, ожившие, осмелевшие, нашли у зазевавшегося Бусыги крынку с мёдом и принялись таскать пальцами сладость. Бусыга тут же подвесил крынку с мёдом повыше, привязав её к решётке юрты выше своего роста. Дал женщине свою деревянную ложку и научил:
— Одну ложку в день! Каждому! Иначе брюхо заболит и не заживёт!
На удивление Бусыги, женщина про брюхо поняла и заботливо завязала горлышко крынки куском кожи.
Проня всё время ездил в лес. Вокруг юрты образовалась целая стена из сухих лесин...
А Книжник, языческим древним именем Бео Гург, тихо умирал. У него на правой руке краснота поднялась уже выше локтя, а чёрная кожа стала лопаться возле самого локтевого сгиба. Ногти слезли. К вечеру третьего дня Книжник уже не стонал, бульон не глотал, глаза у него закатились наверх, под лоб.
Старик долго смотрел со своей лежанки на чёрную руку Книжника, потом тихо заговорил. Сказал десять слов и отвернулся от людей, сидевших у огня посреди юрты. Порылся в своём шаболье и достал короткий кривой ножичек, лезвие которого было укутано в деревянные ножны длиной с указательный палец взрослого человека.
Караван-баши начал было остро говорить старику, показывая на головы Прони и Бусыги. Потом остановился, коротко сообщил:
— Старик знахарь. Велел немедля Книжника связать и ударить по голове. Вынуть ему сознание. А он, лекарь, ему, Книжнику, отрежет чёрную руку. Иначе к утру Книжник от нас уйдёт насовсем. Хоронить зимой его негде — придётся сжечь. Если ваше верование позволяет тело жечь — жгите в одном конском переходе от юрты старика.