Заставим замолчать. Поедем в Холмогоры, заедем и в Тверь... Да. А вот что же «во-вторых» свершил Афанасий?
Великий князь сунул руку под подушный валик, вытащил на свет монашеский список с тетради тверского купца. Там торчала кожаная закладочка. Иван Третий с удовольствием перечитал: «А раджа мне твердит: “Скажи, что веришь в Магомедову веру, миллион золотом дам!” А я говорю, что я, мол, православный и другой веры мне не надо!»
— Главное — вот оно! Золото в Индиях есть. И множество! А в наших краях, золото — что есть? Это есть падение Казани и возрастание православной Москвы до уровня столичного града, имеющего право на сбор дани со всего бывшего улуса Джучи! А там, глядишь, потечёт серебро и с самого Крыма! И меня, великого князя, наконец повенчают на царство! Только бы золото... Металл богов — золото! Серебро — условный расчётный металл. Власть над людьми и государствами серебро не имеет. Так, видимость одну. И один звон от него, от серебра-то. — Иван Третий лёг, положил монастырский список с тетради Афанасия Никитина себе на грудь и закрыл глаза.
Подкралась дрёма — тяготная, тревожная. Закрутил ты, Иван Васильевич, хоть сам и русский, дикую греческую проделку. Прямо сказать, плутование. Такое, что почище станется, чем игра в эти... фигуры на доске. Те, что делают в окончательности шах и мат.
Он два раза посидел за доской, расписанной на клетки, подвигал те фигуры, как учили книгочеи, да и оттолкнул от себя доску. Говорят, отложили потом те шахматы в сундук, в каковой собирали подарки от деда будущему внуку его, то есть сыну Василия — сыночка от Софьюшки. И пусть внука назовут как деда, и будет он, значит, Иван Васильевич Четвёртый...
Через три года поженится, даст Бог, Василий Иванович, сынок любимый. Значит, что? Значит, сейчас звереть надо ему, Ивану Третьему! Звереть и на том зверстве прихватывать к Руси ещё малость землицы. Казанскую да астраханскую землицу бы... А там, может, и от Балтийского моря что отрежется... Киев бы прибрать, мать городов русских. Смоленск уже заждался русских ратей, да и Белгород. Татары крымские за так не отдадут Белгород, по-ихнему — Ак Keep Ман. Говорят, царь там похоронен. Ну, ежели царь, так, значит, русская та могила, и душа ныть не станет, когда под Белгородом прольётся кровушка...
А по ночной Москве, хоть уже и рогатки везде ставлены, и стрельцы на конях разъезжают — прохожих гонят, а кого и забирают для порядка — по ночной Москве потянулись боярские обозы.
Вчерась ещё не пошёл на свадебный пир и ускользнул из Москвы обозом Иван Юрьевич Патрикеев. А сегодня почали уходить и другие великие боярские роды.
По указу великого князя Московского, опосля заката солнца никто не мог войти в город, тем паче — из него выйти. Но тут как же встать оружно поперёк пути, если едет обозом Стрешнев — боярин, воевода правого полка. Кричит матерно:
— На войну еду, не на моленье!
Стрельцы ошалели. Проезжает.
А воевода Собакин и грамоту кажет стрельцам, что ему великий князь даровал выезд из города и въезд в него без оповещения путевого дьяка. Воевода Собакин исполнял снабжение русских полков оружейными припасами, как его не пропустить?
А вот к татарским воротам тянется обоз князя Ряполовского. Он тихий и старый, его можно и спросить. Стрельцы, трое, покинули сёдла, подсунулись под свет факельщиков, сопровождавших обоз, низко поклонились переднему возку:
— Скажи, ради Бога, великий воевода, куда ты так торопишься? Али угроза есть Москве?
Воевода Ряполовский плохо слышал, ему стрелецкий вопрос прокричал в ухо ближник, сотник личной охранной сотни. Ряполовский ответил не стрельцам — сотнику и откинулся вглубь зашторенной повозки.
— ...твою! — проорал стрельцам сотник. — Так и сказал, служивые. Не обессудьте!
— Проезжай тогда, — сказал пожилой стрелец и добавил тихо: — Лично буду голову рубить Ряполовскому. Чует моя душа!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
По окончании вечерней службы архимандрит Успенского собора снял с себя торжественные одежды и натянул старую рваную рясу. Сверху накинул кожушок из козлиной шкуры, голову покрыл старым колпаком московского кроя. Только успел обрядиться, великий князь уже тут как тут, притвор храма снутри на засов запирает.
— Свечами богат? — спросил Иван Третий.
— Да ради твоего прихода, отец ты наш...
— Кресало взял? Топор?
— Всё взял.