— Почему ты учишь меня? — неожиданно спросила Лера, когда они возвращались в город. День клонился к концу. В воздухе стоял аромат цветов из ближайшего сада, а закат окрашивал небо в тёплые оттенки розового и оранжевого, придавая этому мгновению романтическое настроение.
Каин замедлил шаг, и его тень растянулась, сливаясь с дорогой:
— Потому что ты можешь то, что убило бы меня. Ты не боишься смешивать свет и тень. А я... — он показал чёрные прожилки на запястье, — я слишком похож на них.
Лера хотела спросить, кого он имеет в виду под «ними», но вдруг земля ощутимо задрожала, и с каждым мгновением сотрясение усиливалось. Из образовавшейся трещины вырвался вихрь тьмы, сформировав фигуру с рогами и пустотой вместо лица, и это нечто рычало, изрыгая кривые молнии.
— Ловушка, — прошипел Каин, отталкивая её. — Я защищу.
При этих словах он в одно мгновение выхватил кинжал, лезвие которого было выковано из лунного камня, и бросился на существо. Но Лера увидела, что его кинжал дрожал в руке под воздействием той силы, что пробуждалась вокруг. Прожилки на руке пульсировали, питая тьму вместо того, чтобы резать её. Темный вихрь отбросил его назад, заставив упасть на колени.
Нет! — крикнула Лера, и янтарь вспыхнул. Вместо того чтобы закрыть щель, она дернула за неё, как за нить. Тварь взвыла, разорванная на части, которые превратились в стаю ворон, улетающих в закат.
Каин, стоя на коленях, смотрел на неё с смесью восхищения и ужаса — в ней была чистота Создателя. Его захлестнули слишком противоречивые чувства: Каин восхищался её отвагой и решительностью и почти ненавидел её в этот миг за то, что она смогла увидеть то, на что у него не хватило смелости даже взглянуть.
— Ты... переписала саму Бездну... Старые стражи вроде меня... мы лишь латаем дыры. Но ты можешь построить новый мир... На обломках... — в потрясении смог вымолвить он. Он достал реликвию своего мира, признав в Лере достойного обладателя, и протянул ей нож с рукоятью из чёрного дерева:
— Это резец Создателя. Легенда гласит, что им вырезали первые Швы.
Лера взяла его, и металл запел у неё в руках — грустную мелодию о мирах, что были и могли бы быть. А у Каина горечью возникло воспоминание, как он впервые взял резец Содателя, но не для лепки миров, а для мести. Теперь этот резец лежал у Леры, и в её руках он выглядел иначе — не оружием, а кистью для построения миров. «Она выбрала путь, на который у меня не хватило души», — признался Каин себе.
— Зачем? — удивлённо спросила Лера, чувствуя, как резец сливается с её ладонью.
— Чтобы ты помнила, — Каин встал, его силуэт растворился в наступающих сумерках раньше, чем он договорил: — ... что даже боги когда-то были учениками.
...
Вечерние тени уже сползали по стенам лавки, когда Аэлита застала Леру склонившейся над столом. В свете масляной лампы девушка выводила на бумаге знакомые очертания: дом с мшистой зеленой крышей, раскидистую яблоню, ветви груши, усыпанные невидимыми, но явственно слышимыми чирикающими шариками-птичками, и качели, застывшие в ожидании полета.
— План? — тихо спросила Аэлита, опускаясь на табурет рядом. Ее глаза скользнули по эскизу, задерживаясь на каждой трогательной детали.
— Обет, — поправила Лера, не отрываясь от работы. Кончик тонкой кисти коснулся окошка, и золотая краска вспыхнула теплым светом. — Когда-нибудь возведу его. Камень к камню. А пока…
Из кармана она извлекла кусок янтаря, теплый, как капля солнца. Положила его прямо на нарисованную лужайку. Камень дрогнул, замерцал изнутри медовым светом, и рисунок ожил. В окошке мелькнул гибкий силуэт женщины, тень собаки весело метнулась через крыльцо, а с ветки сорвалось румяное яблоко и, коснувшись края листа, рассыпалось золотыми буквами: «Надежда».
— Материализация образов... — Аэлита кивнула, и в ее глазах смешались гордость и тревога, два противоречивых чувства. Она ловила каждое достижение ученицы, но страх, холодный, липкий, сжимал сердце: эта открытость, эта вера… делали Леру уязвимой мишенью. — Осторожнее, дитя. Мечты… они имеют привычку материализоваться тогда, когда их меньше всего ждешь.
— На то и расчет, — Лера звонко рассмеялась, и тут же, будто споткнувшись о собственную смелость, заговорила о Каине. О его последнем уроке, о странных искрах в глазах…
Аэлита с досадой стиснула челюсти, стараясь сдержаться. Она видела, как Лера ловит каждое слово мужчины, как цветок поворачивается к солнцу, не ведая, что за светилом может скрываться буря. Как уберечь её? Как объяснить, что его баланс – это путь канатоходца над бездной? Гнев, горячий и незнакомый, подкатил к горлу. Ей становилось всё сложнее справиться с эмоциями, которые брали верх.
— Он лепит из тебя орудие! — вырвалось у нее, и рука сама дернулась. Фарфоровая чашка с глухим звоном разбилась о каменный пол. Густой чай с горьковатым духом полыни растекся темной, почти живой лужей, напоминая о ядовитых реках иных миров. — Разве ты слепа? Разве не чуешь, как тьма в нем шепчет тебе в самое сердце?
Лера, наклонившись с тряпкой, вдруг вздрогнула, будто невидимый осколок вонзился ей под ребро. Её голос прозвучал сдавленно:
— Ты сама учила, что магические силы требуют баланса и гармонии! Он… он учит меня чувствовать равновесие!
— Равновесие?! — Аэлита вскочила, руки сами сомкнулись на плечах девушки с силой, от которой та ахнула. В глазах хозяйки пылал не просто гнев, это был ужас, вывернутый наизнанку. — Он учит тебя играть с пропастью! А Бездна не терпит игроков, Лера! Она пожирает их!
Лера рванулась назад, вырвалась. Голос ее задрожал от переполняемых чувств:
— А если… если можно не играть? Если можно перешагнуть? Если есть надежда – не упасть, а перелететь?
И тут она увидела. Аэлита внезапно ссутулилась, будто невидимая тяжесть придавила ее плечи. Лицо, всегда такое властное, осунулось, стало бледным, под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени. Весь ее гнев испарился, оставив лишь беззащитную усталость.
— Тетя Ли… — шепотом вырвалось у Леры. Она бросилась вперед, обвила хозяйку руками, прижалась щекой к ее прохладной шелковой блузе, пытаясь поймать ее расфокусированный, ускользающий взгляд. — Ты боишься потерять меня… Но ты же сама говорила: я должна найти себя. Стать собой. Даже если путь страшен.
Они замерли в объятиях. Гнев и страх растаяли, оставив после себя только щемящую нежность и горькую благодарность за эту хрупкую связь. Тишину нарушал лишь треск дров в камине. Через несколько долгих минут, не говоря ни слова, они опустились на теплый ковер перед очагом. Огонь плясал за решеткой, отбрасывая причудливые тени на их лица, на стены, хранившие столько тайн. Они просто сидели, плечом к плечу, глядя на пламя, которое очищало воздух, сжигая остатки ссоры и наполняя комнату тихим, прощающим теплом.