— Он назвал меня скульптором... Почему он так назвал меня? — прервала молчание Лера
Глаза Аэлиты стали глубже, потемнели, как ночное небо.
— Ну что ж, – сказала она, – и я расскажу тебе всё, что ты хочешь узнать. Я хорошо понимаю, что ни к чему скрывать от тебя правду.
— Представь мир глиной, — начала она, протягивая Лере комок холодной, влажной, податливой массы. — Большинство лишь лепят крошечные фигурки — свои жизни, страхи, мечты. Но скульпторы... Они чувствуют всю глину мироздания. Каждую трещину, каждую песчинку.
Она сжала глину в кулаке, и та потекла сквозь пальцы, формируя миниатюрные горы, реки, города.
— Их мощь бесконечна в способности напрямую изменять реальность тем или иным образом. Ты можешь сместить реку, чтобы напоить пустыню. Воздвигнуть гору, чтобы защитить долину от ветра. Или стереть целый остров одним взмахом пальца. Глина в её руках рассыпалась в пыль. — Но сила эта — не дар, а зеркало. Оно отражает не то, что ты можешь, а то, кем ты являешься.
Лера коснулась глины, чувствуя, как та пульсирует, словно живая.
— Но как они... мы... не сходим с ума?
Аэлита улыбнулась печально, как будто вспоминала старую боль.
— Скульпторы редко умирают от старости. Одних пожирает собственная жадность, они творят дворцы из костей, реки из слёз, пока мир вокруг не превращается в ад. Другие ломаются под тяжестью выбора, замерзают, как река зимой, боясь шевельнуть даже песчинку. А третьи... — она развела руки, и глина взлетела в воздух, образуя созвездия, — ...учатся танцевать с хаосом, зная, что каждое движение рождает новые миры и убивает старые.
Она схватила одно из «созвездий», раздавив его в ладони.
— Ограничение лишь одно: твоё видение. Ты не изменишь то, чего не видишь, не чувствуешь, не понимаешь. И даже видя, ты должна спросить: «А что будет, если я сдвину эту звезду? Кого ослепит её новый свет? Кого поглотит тень?»
Лера смотрела на глиняную пыль, оседавшую на стол. Её голос дрожал:
— А если я захочу... исправить всё? Убрать боль, голод, войны?
Аэлита встала, подошла к окну, за которым бушевала гроза.
— Тогда ты станешь тираном. Потому что чья боль важнее? Чей голод праведнее? — она повернулась, и молния осветила её лицо. — Скульпторы, попытавшиеся создать утопию, оставляли после себя пустыни. Жизнь нуждается в тенях, чтобы ценить свет.
Аэлита в окне поймала своё отражение в дождевых струях. Морщины, седые пряди, шрам под шарфом — всё это было летописями потерь. Но в глазах Леры она видела то, что сама утратила: неиспорченную веру в добро. И это давало силы. «Пусть мир ломается. Она сможет собрать его иначе». Аэлита улыбнулась, впервые за века почувствовав, что тяжесть прошлого больше не давит, а становится фундаментом для чужого взлёта.
...
Перед сном Лера подошла к окну. Возможно, где-то вдали, за горами, Бездна скрежетала зубами, но здесь, в комнате с ароматом чая, было тихо. Каин стоял под фонарём, глядя на её светящееся окно. Лера помахала ему, и он, после паузы, кивнул.