— Это не просьба. Это приказ. Приказ Всемогущих Властей, — сказал Томаш Гюро.
Из под капюшона командующего послышался хриплый вздох. Он покачал головой и указал на Вимутье, затем на Хархада Чернильные Глаза.
— Господин командующий согласен с бароном Гюро, — спешно пояснил целитель Нуак. — Жоа Вимутье подготовит людей к походу. За последние полгода мы понесли серьезные потери… Но двадцать воинов гарнизона смогут отправиться в путь. Остальных, наберем из наемников капитана Хархада.
— Готовы отправиться в путь хоть всем отрядом.
— Здесь ваши люди пригодятся не меньше, чем в походе за Янтарем, капитан, — сказал Вимутье. — Помощь в обороне крепости и прилегающих территорий тоже важна. Фриссы давненько так не дерзили.
— Чудно, — Хархад поднялся на ноги. — Можете не провожать. Два дня на сборы, сами понимаете.
В назначенный срок, ранним утром, из Крепости Сива вышло двадцать воинов гарнизона, тридцать Обрученных с Пеплом и сорок Янтарных Следопытов. Кубаков загрузили провизией, инструментами и прочими вещами, необходимыми в дальнем походе.
К вечеру третьего дня, неподалеку от «Копья девы», заброшенного города фриссов, остановились на привал.
— Каждый раз мурашки по коже, — Жоа Вимутье отхлебнул из фляги, смотря на утопающие в закатных лучах крыши домов. — Нужно было разбить лагерь подальше от этого проклятого места.
— С виду, обычный городок. Это правда, что о нем говорят? — спросил лейтенант Одел.
— Хотел бы верить, что нет.
— Почему город не сожгли? — спросил Теофраст. — Раз место столь жуткое.
— Воля нашего мудрого командующего, — ответил Вимутье и зашагал к шатру Томаша Гюро.
— Не думал, что барон самолично отправиться на север, — сказал Одел. — Слышал, его покалечили за плохую службу.
— Томашу Гюро нечего терять. Если и этот поход окончится неудачей, Всемогущие Власти заберут его жизнь.
Следопыты были мрачны и немногословны. Особенно приближенные барона Гюро. Шевалье Умберт, громила, чье испещренное шрамами лицо походило на звериную морду, и шевалье Дижон, бледный и сухой, что мертвец. Теофраст постоянно ловил на себе их пристальные взгляды.
Тем временем дошли до Шельды.
Река разрывала лес надвое, широкая и бурная. Путники несколько лиг шли вдоль берега, у заброшенной башни времен экспансии свернули в чащу. К вечеру того дня у лошади Жоа Вимутье начались колики.
— Сожрала что-то, глупая.
— Не переживайте, господин Вимутье, — сказал Теофраст. — Главное не давать стоять на месте.
Слуга Вимутье кругами водил лошадь за уздцы, а лекарь Обрученных с Пеплом сварил необходимое снадобье.
— В течении недели, с рассветом и на закате, лошадь должна пить отвар. На случай если началась интоксикация.
— Похоже, в Морбусе, что в Империи Тал’Рега, обучают не только тайнам человеческого тела, — усмехнулся Вимутье. — Но и дают знания, как спасти хворую лошадь.
— Университет ни причём. Отец разводил лошадей. Постоянно возился с ними, это его успокаивало. А я, как младший сын, помогал.
— Скучаете по родной земле?
— Скорее по людям.
— Понимаю. Я сам своего рода изгнанник. Папаша мой, отставной полководец, застукал меня в постеле с графской дочкой. А та была замужем. И вот казалось, не сносить мне головы, да отец упрятал непутевого сынка в эту северную дыру.
— Второй помощник командующего — достойное звание. Отец должен гордиться вами.
— Этого я не узнаю. Через пару лет, как меня сослали, в родном городке вспыхнула эпидемия холеры. И отец, и графская дочь с ее муженьком, да и сам граф, слегли в сырую землю.
— Грустная история.
— Разве есть другие? — рассмеялся Жоа. — Может у вас есть «не грустная история»?
Теофраст задумался:
— К сожалению, такой истории у меня нет.
— Так я и думал…
— Но, может быть, наш поход станет историей со счастливым концом?
— Возможно, — ответил Жоа, отпив из фляги. — Или же обернется грандиозной трагедией, кто знает?
***
Каменная дубрава встретила их ливнями, но кроны каменных дубов, плотно смыкающиеся друг с другом, почти не пропускали воду. Теофраст никогда не видел подобных деревьев. Они дышали. И дыхание это, плавное и умиротворенное, будто текло по дубраве. Темно-серая кора горячая на ощупь, словно внутри ствола полыхало горнило, а по ночам между трещинок брезжило свечение.