– Сама не знаю, как вышло, – Дарья говорила спокойно, не плакала, как тогда в беседке, от того и жутко стало.
– Ты его любишь? – спросил я. Не мог не спросить.
– Я тебя люблю, Петруша! Там была страсть, наваждение слепое.
Она еще долго говорила, так не пролив ни слезинки.
Я хотел поверить.
Не смог.
Через две недели уже сидел в кабинете своего приятеля, доктора Германова. Разговор был непростым. Долго думал, прежде чем прийти, все решал, приму ли чужое дитя. И понял, что не смогу.
– Петр Сергеевич, ты меня тоже пойми. – Приятель старался не смотреть мне в глаза, делал вид, что изучает важные бумаги. – Не могу я на такое пойти, это же преступление.
– Кто может?
– Разве что повитуха деревенская, – усмехнулся Германов.
Приятель пошутить решил, но мне не до шуток.
Повитуха живо нашлась. Мог ли я, человек образованный, поверить в то, что сам к ней на поклон пойду.
Да ни в жизнь!
Однако очень скоро стоял на пороге ее дома. Изба повитухи стояла на отшибе, у самого леса. Эх, если бы не Дарья, никогда бы я в деревню не уехал, городской дух мне милее всего.
На мой стук выглянула нестарая еще баба, зыркнула темным глазом и, ни слова не говоря, отошла в сторону, приглашая войти в хату. Признаться, я ожидал увидеть земляной пол, травы, развешанные по стенам, черного кота на лежанке.
Ничего такого не было: обычный зажиточный деревенский дом. И баба вовсе не походила на ведьму.
Я уже уйти хотел, извинившись за беспокойство, когда она схватила меня за руку и зашипела зловещим шепотом:
– Не твой это грех, не тебе и приходить ко мне было. Но я помогу.
Ничего я из ее слов не понял, а она уже склянку темного стекла мне в руку сует:
– По три капли будешь добавлять в еду и питье.
– Кому? – опешил я от такого напора.
– Ясно кому, супружнице неверной. – И посмотрела как на ярмарочного дурачка.
– Сколько я вам должен?
– Потом рассчитаешься. Как совсем худо ей станет, скрутит, так что не сможет вздохнуть, сразу посылай за мной.
Ярость глаза мне застила. Иначе как объяснить, что я любимую женщину своими руками отравить взялся.
Все сделал, как баба велела.
На девятый день Дарье стало совсем плохо. За ужином это случилось. Она сначала глаза прикрыла, точно вдруг устала смертельно. Потом в кашле страшном зашлась. Я думал, подавилась чем, так она ведь к еде не притронулась.
Груня на шум прибежала, заголосила, мол, надо за доктором посылать. А у меня перед глазами лицо ведьмы встало. Ноги сами понесли к дому у реки.
Одного взгляда хватило ей, чтобы все понять.
Когда в дом вернулись, Дарья уже и признаков жизни не подавала. Лежала бледная, кажется, и не дышала вовсе. Ведьма выгнала всех из ее спальни, даже мне не позволила остаться. Что она там делала, не знаю, хотя и было желание выломать дверь, когда из спальни понеслись крики нечеловеческие.
Ведьма вышла через час. Руки у нее были по локоть в крови.
– Пришло время расплатиться.
– Говори свою цену.
– Ангелок, что в спаленке стоял. – Ведьма сощурилась. – Мой он теперь.
Я только рукой махнул. Глупая баба, ежели денег не попросила. Я и забыл, что когда-то обещал в церковь его отнести. Только теперь подумал, что не за что мне Бога благодарить, а значит, пусть ведьма забирает.
…Дарья пришла в себя только через два дня. На бледном лице горели яркие сухие глаза. Она смотрела на меня и не узнавала. Сперва я списал ее состояние на перенесенный шок и только потом узнал, насколько все страшно.
Доктор подтвердил: ребенка супруга моя потеряла. Только вместе с этим потеряла она и нечто большее.
Дарья ходила по дому, словно призрак, никогда уже не улыбалась, даже с Груней перестала разговаривать, отчего та плакала, почти не переставая.
Была и другая странность: супруга полюбила вдруг ночные прогулки. Я случайно об этом узнал, когда вышел ночью по нужде. В свете луны Дарья казалась бледной, как покойница. Она не шла, а плыла над землей в сторону той самой беседки, где я застал их с кормилицей. Там она долго стояла у пруда и смотрела на свое отражение в воде.