В посёлке Янтарный стало на одного человека тише.
Фреска для мёртвых
Катя ненавидела Дом культуры «Дружба». Он стоял на площади, как огромный, пожелтевший зуб, выросший посреди никому не нужного асфальтового рта. Когда-то, как ей рассказывала мать, сюда на гастроли приезжали целые ансамбли, в фойе яблоку негде было упасть, а в зимнем саду на втором этаже цвели настоящие орхидеи.
Теперь зимний сад был мёртв. Катя знала это наверняка, потому что пролезла туда через разбитое окно в прошлом месяце. От орхидей остались лишь скрюченные, засохшие стебли в горшках с потрескавшейся землёй. Воздух пах затхлостью и смертью.
Но сегодня её вела сюда не тяга к разрушению. Сегодня у неё была миссия.
Дверь в боковое крыло, та, что вела в бывший танцевальный зал, не была заколочена. Она просто отворилась с тоскливым скрипом. Катя вошла внутрь.
Её шаги гулко отдавались в пустоте. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пыльные витражи над входом, резали полумрак, освещая миллионы кружащихся в воздухе пылинок. Они танцевали свой немой, вечный танец, и Кате вдруг стало казаться, что она слышит его — тихий, едва уловимый шорох, похожий на шелест старых платьев.
Она пришла сюда за памятью. Вернее, против неё.
В руке она сжимала баллончик с чёрной краской. Её план был прост и гениален: на самой большой стене фойе, где когда-то висел портрет Ленина, а потом — безвкусный пейзаж с озером, она оставит свой след. Что-то колючее, яростное, некрасивое. Нечто, что кричало бы: «Я БЫЛА ЗДЕСЬ! И МНЕ БЫЛО НАПЛЕВАТЬ НА ВАШУ ПРОШЛУЮ КРАСОТУ!».
Она вышла в центр фойе. И замерла.
Стена была не пуста.
Кто-то уже побывал здесь. Но это была не краска. Кто-то взял кусок обгоревшего угля или, может, старую графитовую свечу от трактора и нарисовал на стене огромную, на весь рост, фреску. Она изображала не Ленина и не озеро. Это была идеальная, лубочная картина советского счастья: девушки в белых фартуках и юноши с аккордеонами, танцующие на площади перед тем самым ДК. У всех были улыбки до ушей, а на заднем плане цвели те самые орхидеи из зимнего сада.
Рисунок был потрясающим. Живым. И от этого — жутким до мурашек.
Катя медленно подошла ближе. Пахло не краской, а пеплом и чем-то приторным. Она протянула руку, чтобы коснуться рисунка.
— Не стоит.
Голос прозвучал прямо у неё за спиной, тихий, но чёткий, словно его владелец боялся нарушить здешнюю тишину.
Катя вздрогнула и резко обернулась. В дверном проёме стоял Лёха. Он не смотрел на неё, его глаза были прикованы к фреске.
— Почему? — выдохнула Катя, сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Ты это нарисовал? Не знала, что ты Рембрандт.
Лёха наконец перевёл на неё взгляд. Его лицо было невозмутимым, но в глазах она прочитала то же самое, что чувствовала сама — тревогу.
— Нет. И ты не должна трогать. Посмотри на пол.
Катя опустила глаза. У её ног, прямо на потрескавшемся кафеле, лежал небольшой, аккуратный комочек серой пыли. Ровно под тем местом, где на стене была нарисована рука одного из танцоров с аккордеоном. Словно кто-то стряхнул её с пальцев.
— Что это? — спросила она, уже без сарказма.
— Не знаю, — честно ответил Лёха. — Но вчера такого рисунка тут не было. Я проверял.
— Зачем ты вообще тут шляешься?
— Смотрю. Чтобы никто другого не спалил случайно. Или намеренно.
Он кивнул на её баллончик. Катя невольно спрятала его за спину.
— Ты слышала про сторожа с кирпичного? — спросил Лёха, меняя тему.
— Конечно. Весь посёлок говорит. Говорят, спится ему хорошо, лучше, чем нам всем.
— Мой отец сказал, он третий за месяц. — Лёха сделал паузу, его взгляд снова скользнул по идиллической фреске. — Дядя Миша, что напротив меня живёт, второй день на одном месте прикован. Смотрит на какую-то старую фотку. И на стекле перед ним… пыль.
Он произнёс это слово с каким-то особенным ударением, словно оно было ключом ко всему.
— Ну, пыль, — пожала плечами Катя, но внутри всё сжалось. — У всех пыль. Весь посёлок в пыли. Мы все скоро задохнёмся или превратимся в мумий.
— Не такая пыль, — тихо сказал Лёха. — Она… ровная. Совершенно ровная. Как будто её не наносили, а она сама осела и не хочет исчезать. Как здесь.
Он указал пальцем на комочек у её ног.
Катя посмотрела на жутковато-прекрасный рисунок, на эти наигранно-счастливые лица, на лёгкий слой пыли на полу. Потом на Лёху. Его логичное спокойствие было заразительным. И куда более пугающим, чем если бы он носился и кричал о конце света.
— Что ты предлагаешь? — наконец спросила она, и в её голосе впервые за долгое время не было вызова, а было лишь любопытство.