– Пришли посмотреть, как ты рожаешь, – тоже ухмыляясь, подхватил Кетиль. – Чтобы такое с мужчиной случилось, не каждый день ведь увидишь.
– Я – чего? – Хлёдвир встал на колени.
– Как ты рожаешь, – повторил Асвард. – Ты с рассвета вопил и стонал на весь остров. Кричал, что умираешь от схваток. И не мог угомониться, пока не велел надеть на тебя эту штуку, – он показал на пояс, – и воззвать к дисам!
– Повивальные руны не успели… – добавил Кетиль и зашелся хохотом.
Хлёдвир взглянул на пояс, еще обвивавший его стан, сорвал и отшвырнул его, будто змею.
Снефрид торопливо схватила пояс и вылетела из шатра. Она мчалась, изнемогая от смеха, обрадованная тем, что дикий морок отпустил Хлёдвира, и напуганная той силой, что его навела.
Ворвавшись к себе в шатер, она упала на колени, закрыла лицо руками, продолжая дико хохотать от потрясения. Ни Старуха, ни мертвая «повитуха альвов» оказались ни при чем. Слава Фрейе, что к самой Снефрид украденный «пояс рожениц» вернулся не такой дорогой ценой. Что от нее не потребовали поссорить Асварда с Кетилем и свести их в смертельной схватке!
Остаток этого дня Хлёдвир из шатра не показывался. Весь корабельный стан негромко бурлил, обсуждая это происшествие. Люди Асварда и Кетиля ходили в Хлёдвиров стан, надеясь выяснить подробности.
– Я ему говорю: покажите Слейпнира! – давясь от смеха, рассказывал у костра Вегейр Щепка, один из людей Лейви. – А он мне: сейчас дам в глаз, сам увидишь!
Вегейр хохотал, явно не огорченный этим недружественным предложением.
– Какого Слейпнира? – спросила Снефрид, не понимая, при чем здесь восьминогий жеребец Одина.
– Да парни говорят, тамошний стюриман вчера Слейпнира родил!
– Но почему Слейпнира? – Снефрид еще шире раскрыла глаза, невольно вообразив новорожденного жеребеночка-паучка.
– Да парни не знают другого такого случая, чтобы мужчина кого-то родил, кроме Локи, когда он родил Слейпнира, – пояснил ей ухмыляющийся Лейви.
– Но он же тогда был в облике кобылы…
Лейви развел руками: другого объяснения все равно не было, но разговоры про «Спейпнира родил», перемежаемые хохотом, не унимались, изрядно веселя дружины, скучающие в непогоду от бездействия. Даже случилось несколько драк: люди Хлёдвира принимали эти насмешки и на свой счет, позор стюримана, оказавшегося «мужем женовидным», падал на всех.
Асгард
…Старость медленно сползала с меня – как зима неохотно уходит в позднюю, затяжную весну. Каждое утро моя кожа делалась светлее и мягче, морщины разглаживались, спина распрямлялась. Асы часто приходили посмотреть на меня, но не приближались и разговоров не затевали – моя участь уж слишком ужасала их, бессмертных и вечно молодых. Состариться для них было хуже, чем даже умереть – недаром они так дрожат за свои золотые яблоки. Фулла, добрая девушка, жалела меня и давала мне работу полегче. Она рассказала: в Асгарде считают, что это Один наложил на меня чары старости. За что – мнения расходились. Мужчины говорили – за то, что не поддалась ему. Женщины – за то, что пыталась его соблазнить. А Локи, конечно, утверждал, что это и есть мой подлинный облик, а молодость и красота была мороком, который чары Одина совлекли с меня. Но мне было все равно, что они болтают. Я знала, зачем я здесь, и ждала своего часа.
И вот этот час настал. Тревожно прозвучал у ворот рог Хеймдалля – войско ванов шло на приступ! Мой отец и брат возглавляли его, чтобы вернуть мне свободу.
Все население Асгарда устремилось к воротам – сами асы и те эйнхерии, кого Один успел заманить к себе. Я побежала вместе со всеми, но не к воротам, а взобралась на вал с внутренней стороны. Отсюда мне все было видно. О, войско ванов напоминало море! Бесчисленные воины, ваны и альвы, наши родичи и верные союзники. Многие приняли звериный облик, в котором удобнее сражаться, все были вооружены. Оружием асы не уступают моему племени, даже, пожалуй, превосходят – это ведь они придумали оружием добиваться славы. Мечи, копья, стрелы асов были вызолочены, изукрашены узорами, кольцами, драгоценными камнями, рунами, многие имели волшебные свойства. Но я не сомневалась: против ванов им это не поможет. Мои сородичи обладают силой, заключенной в них самих – самым сильным из нас вовсе не нужно никакого оружия.
Первым к воротам мчался мой отец, а скакуном ему служило… море. Имея облик громадного моржа, он восседал на исполинской волне, а под ним кипел шторм – яростные серые волны, одетые белой пеной, бурлили и неслись с неистовой скоростью. Против мощи гневного моря не устоит ничто – и едва мой отец ударил в ворота, как они треснули и распахнулись. Море устремились внутрь, а за ним хлынули все прочие ваны и альвы. Тюлени, лебеди, киты и морские единороги следовали сразу за моим отцом, далее шли те, кто имел человеческий или звериный облик. Всякий, кто сталкивался с этой волной, переставал существовать как боец – волны сбивали его с ног, поглощали, крутили и несли, легкого и беспомощного, будто щепку, вода врывалась в рты и заглушала крики. Они пытались бороться – но кому же под силу побороть волны?