Савинков мрачно и выжидательно молчит. Никогда не видел Каляев его таким. Они распределили роли. Бомбу бросит Каляев. Савинков должен его прикрыть. Надо спешить. Времени не остается. Князь вот-вот отправится в театр вместе с женой — великой княгиней Елизаветой. Нельзя опаздывать.
Тут Каляев первый нарушил молчание.
— Послушай, Борис... А может революционер убивать детей?
— Убивать можно всех, — сухо ответил Савинков.
— Детей тоже? — удивился Каляев. — Это самый большой грех, Борис!
— У нас нет бога. Мы сами себе боги. Сами себя милуем и наказываем.
— А зачем, Боря? Ради чего?..
...Сколько уже прошло времени, а Каляев все думает о том, что произошло тогда, 16 января 1905 года, видит, как темную пустую площадь у Кремля заметает метель. Савинков со своего наблюдательного пункта едва различает Каляева, притаившегося за углом здания городской думы. На Спасской башне куранты бьют 9 часов. В это время из Никольских ворот выезжает карета великого князя. Каляев, подбежав, вскидывает руку с бомбой и вдруг останавливается как вкопанный. Карета уносится дальше. Каляев прячет бомбу и сворачивает на Никольскую улицу. Его догоняет Савинков.
— В чем дело? — гневно спрашивает он.
Каляев поворачивает к нему побледневшее лицо.
— В карете дети.
Он весь дрожал. Упустить такой случай? Три месяца ждали, готовились. Что скажут товарищи, которые томятся по тюрьмам?
— Ладно. Пошли, — сердито буркнул Савинков. И они поспешно скрылись в темноте...
Губернатор был убит 4 февраля. Все случилось неожиданно, средь бела дня. Только Каляев остановился в тени здания, поеживаясь от холода, послышался скрип полозьев, и его глаза разглядели мчавшуюся карету. Он машинально сунул руку в карман, но, прежде чем достал бомбу, карета промчалась мимо него. В ушах Каляева просвистел ветер, он едва успел отскочить. Первая мысль была ухватиться за карету свободной рукой и бежать за ней, но он не успел, бросился вдогонку и с расстояния нескольких шагов бросил бомбу. В глазах потемнело, и он упал. Его тут же связали подбежавшие люди, потащили по снегу, пинали ногами.
— Зачем вы это делаете? — закричал, опомнившись, Каляев. — Я не собираюсь убегать. Я свое дело сделал.
Вскоре о нем узнали: Иван Каляев, сын бывшего полицейского, двадцати восьми лет, бывший студент Московского и Львовского университетов, постоянный житель Варшавы. Его посадили в Бутырскую тюрьму, в башню Пугачева.
«Санкт-Петербургские Ведомости» оплакивали Сергея Александровича:
«Сын Цapя-Освободителя убит средь бела дня у самого Кремля, как раз в тот исторический момент, когда все общество ждало вещего призыва с вершин Престола... Партийная борьба, внутренние раздоры, изнуряющие и позорящие Россию в годину боевых неудач, тяжелое и больное состояние умов, омертвение национально-патриотических чувств — все это сливается в один беспросветный туман, из которого тщетно ищешь скорого выхода».
Длинной показалась Каляеву зимняя ночь на голых нарах. Еще страшнее был сон. Он спит и видит себя судебным приставом. Будто не он это был: на нем ненавистный голубой мундир, сбоку сабля. Ему предстояло быть на допросе опасного государственного преступника и привести в исполнение приговор суда.
В этот застенок вел каменный коридор, пристроенный с внутренней стороны к толстой тюремной стене. Серый свет скупо сочился в узкие окошки за железной решеткой, слабо освещая низкое холодное помещение. В него можно было попасть не иначе, как через караулку с мрачным тяжелым сводом.
При входе Каляева двое караульных, звеня саблями, вскочили с места.
— Веди, — велел он уряднику, направляясь к небольшой железной двери, запертой на два железных засова. — Есть кто там?
— Судьи с палачами. Тебя ждут, — ответил урядник, с грохотом отодвигая засовы и отворяя тяжелую, заскрипевшую на ржавых петлях дверь.
Каляев оглянулся на урядника. Надвинутая на глаза папаха мешала разглядеть его лицо.