Каляев задыхался от спертого воздуха и закрывал нос воротником. В страшной тишине глухо звякали цепи. Пахло смертью.
— Погляди на узников, — сказал рыжий донской казак, прикованный двумя цепями к кольцу в стене. — Здесь людей подвешивают — кости правят. А я побеждал лучших царских полководцев.
— Молчать! — внушительно крикнул урядник. — Разбойник! Поклялся искоренить боярский род на Руси, чтобы утвердить «холопское царство».
— Чего молчать? — продолжал узник, злобно тряхнув цепями, опутывавшими ноги. — Я не молчал на эшафоте, не токмо здесь. Погоди, мы еще не так поговорим.
Каляев и урядник торопились пройти мимо дерзкого казака. Прикованные друг к другу заключенные провожали их ненавидящими взглядами. Ни один не просил милости. Узники знали, что отсюда есть два выхода: в застенок и на эшафот.
— Где же самый опасный преступник? — спросил Каляев.
Урядник показал на страшного мужика в рубище и в лаптях. От железного крюка, пропущенного в стену, шла тяжелая цепь к железному ошейнику, обмотанному суконной покромкой. Так не терлась шея. Другая цепь схватывала ногу. Землистого цвета руки крепко стягивала веревка. Деревянный кляп во рту не давал говорить и мешал дышать. Мужик сидел, прислонясь к стене, вытянув на гнилой соломе опухшие ноги. Он уронил на грудь голову и тупо уставился в землю ослепшими глазами. Цепи не позволяли несчастному ни встать, ни шевельнуться.
Урядник еще глубже надвинул на лоб папаху, словно боясь быть узнанным, а Каляев пытался что-то вспомнить, всматриваясь в лицо мужика, много веков кормившего русское царство.
— А ну убери ноги! — заорал урядник, испытывая чувство мстительного раздражения.
Каляева смутило спокойствие мужика, покорно поджавшего колени и еще ниже нагнувшего голову. Урядник обнажил острую саблю и предложил обезглавить его тут же.
— Не стоит спешить в делах государственной важности, — глухо отозвался судья, вошедший за ним. — Зачем поддаваться личным прихотям? Голова мужика и без того в наших руках. А сабля — оружие, и смерть от нее благороднее, чем от пеньковой петли.
И вдруг Каляев очутился в застенке, куда приводили на допрос. Под тяжелым сводом с крохотным окном за железными ершами находилось помещение, которое соответствовало своему страшному назначению. Достаточно было втолкнуть в него узника, как тот чувствовал сразу, что его здесь ожидает. Дыбом поднимались волосы и мороз проходил по коже при виде зеленоватой пеньковой веревки, спускавшейся с потолка. Палач раздувал кузнечным мехом уголья в горне. На адском огне докрасна накалялись клещи с длинными ручками. Этими клещами палач выдирал узнику ребра. Секира, вбитая в дубовую плаху, острые клинья, «хомуты» и прочие принадлежности правосудия не оставляли у жертвы даже слабой надежды вырваться из ужасного места.
«Заплечные мастера» в кумачовых рубахах поверх синих штанов равнодушно засучивали рукава в ожидании скорой работы. Толстый ременный кнут с сыромятным концом с двух ударов убивал узника насмерть.
Каляева посадили за столик, снабдив бумагой и чернильницей. И тут перед ним предстал узник в длинной мужицкой рубахе. Каляев вздрогнул, узнав в нем себя. А тот, посмотрев на Каляева в мундире судебного пристава, презрительно улыбнулся. Его глаза загорелись ненавистью. Вместо того чтобы ждать вопросов судей, присевших на плаху, он сам обратился к ним, не в силах совладать со своим негодованием.
— Именитые люди! Сильные мира сего! Вы пожаловали мужика пытать. Мужик готов. Он один со своей правдой. Ужели думаете, что застенок пересилит правду? В таком случае я научу вас умирать смертью, которой вы позавидовали бы, если б не были круглыми невеждами. Не знатность рода дает право судить. Судит правда. Ограниченность превращает вас в рабов. А я свободный человек. Я просто ваш пленник. Правда, осознанная мною, подняла меня против вас. Бессильны вы, господа, со своими палачами убить правду. Вы зароете в землю мои останки, а правда моя останется. Она будет поднимать мужика на насильника. Вы сами во всем виноваты. Кнут пошатнул империю. Одумайтесь, пока не поздно. Не будет меня, не будет и вас.
Он говорил смело, не думая о муках и смерти. Каляев слушал его терпеливо и внимательно. Он как будто предстал перед самим собой. Судьи растерялись, понимая, что сами очутились в положении обвиняемых.
— Прав тот, кто сказал, что последние станут первыми, если судить по уму, — продолжал он. — Да не все на земле делается так, как должно быть! Государства не имут совершенства. Наше общество обуреваемо крамолой. Заблуждаешься ты, Иван, замахнувшись бомбой на человеческое учреждение. Нельзя все сразу ломать. Надо просветить умы, чтобы смягчить сердца. Тогда настанет время. Не по нутру тебе именитые люди? А сам в герои лезешь. Говоришь, ничего нет кроме пустоты, а ты — сильный и заполнишь ее собою. Повторяешь слова лжепророка Заратустры: «Мы живые боги, слово наше равносильно судьбе». Всех несогласных искоренишь — сам господином станешь. Как же верить в твою правду, если она также служит насилию? Обещал ты извести всех несогласных с тобою?