— Обещал, — подтвердил Каляев как бы сам себе. — Я рассчитывал тогда на успех. Обещание помогало общему делу. Поднимутся десятки тысяч людей, соединивших свою судьбу с моею.
— Твоих сообщников мы знаем, — прервал его судья, — скажи нам, кто тайный враг твой.
— Не скажу.
— Дело твое, — сказал судья.
— Я дал клятву сохранить тайну и сдержу ее.
Каляев твердо поднял голову.
— Кнут не судья, а правду сыщет, — строго закончил судья, намекая на пытку. — Не таись, сказывай про своих тайных врагов. Побереги себя.
— Не скажу, — с мрачной решимостью повторил Каляев.
Он беспокойно глянул на судью, разрешая ему распорядиться, как знает.
— Пытать! — приказал судья тоном человека, привыкшего к ужасам застенка.
Роли переменились. Палачи теперь бросились на него, привязали ему руки к концу зеленоватой веревки, а ноги забили в тяжелую дубовую колоду. Дружно ухватились они за другой конец веревки и потащили. Каляев вскрикнул. Деревянный блок жалобно заскрипел, словно оплакивая его горькую участь. Зеленоватая веревка натянулась, как струна. Он закачался, медленно подымаясь к блоку вслед за своими руками, испытывая нестерпимую боль в лопатках. Страшными глазами глядел он на судей и на узников, а руки его продолжали подтягиваться к жалобно скрипевшему блоку, таща за собой вытянувшееся и коченеющее тело с тяжелой колодой на ногах.
— Первый кнут, — пропел судья.
Заплечный мастер, отступив на шаг, ловко взмахнул кнутом. Клочья располосованной одежды поползли с плеч. Кровь брызнула из рассеченного тела. Каляев закрыл глаза и стиснул зубы.
— Молчишь? Поглядим, кто кого перемолчит!
Он лихорадочно дрожал, обливаясь холодным потом.
— Другой кнут, — пропел судья...
Каляев проснулся... Свет в башню проникал только через окошечко в двери, которая вела в караульную. Там раздавались голоса, грубая брань сменялась солдатским смехом. Потом в караульной все смолкло. Только сапоги по кирпичному полу звякали шпорами. Часовой, позевывая, медленно бродил у двери, ударяя в нее при поворотах ножнами сабли.
Едва брезжил рассвет, и во дворе казармы на Яузе играли зарю. Труба долго кого-то оплакивала, но слезы, казалось, перебивали ей голос, и горе давило медное горло, и не могла она, как ей хотелось, высказать его. Печальные звуки неслись в зимнем воздухе, сменяясь один другим. Вот и последний вырвался и тут же замер.
Когда на своих ржавых петлях проскрипели тюремные ворота, было уже светло, и узников вывели во двор тюрьмы. В это утро только и говорили о том, как башню Пугачева в Бутырках неожиданно посетила великая княгиня Елизавета — вдова убитого губернатора.
Каляев удивился, услышав имя великой княгини, которая пожаловала к нему в камеру. Он смотрел на нее растерянно. На ее бледном лице грустно светились заплаканные глаза. Ему жаль было ее в эту минуту, и он смотрел на нее, смутившись от неожиданности.
— Благодарю вас, — сказала она надзирателю, — оставьте нас одних.
Как ей страшно было остаться! Слишком живы были впечатления после покушения на великого князя. Опять она видела эти посиневшие землистые руки, закованные в железо.
Каляев долго глядел на вошедшую княгиню.
— Что привело вас ко мне? — решился он, наконец, спросить ее. В его голосе звучало недоумение: — Что вам от меня надо?
— Мне надо сказать вам, — тихо ответила великая княгиня, облегчив свою грудь глубоким вздохом. — Вашему великодушию дети и я обязаны жизнью.
— Мне тяжело, — отозвался он, — что я причинил вам боль. Нo совесть моя чиста. Я выполнял задание.
Прекрасные глаза княгини наполнились слезами.
— Примите от меня этот святой образок, — сказала она кротко. — Я буду молиться за вашу душу.
Ее белые тонкие руки с кипарисовыми четками протянули ему иконку. Каляев приготовился было отстранить ее руку, но он видел перед собой тяжелое горе женщины, потерявшей мужа, и потому только спросил:
— Чем же мне поможет ваш образок?
Не сразу ответила ему княгиня. Нужно было справиться со слезами, которые мешали ей говорить. Она отерла платочком глаза и твердо сказала: