— Бог вас простит!
Княгиня знала, что Каляев и сотни таких, как он, были живым ответом на жестокость великого князя Сергея, которому отомстили покушением на жизнь. Зачем она позволила мужу убедить себя в том, что все они негодяи, заслуживающие высшей меры наказания? Это он, князь Сергей, губернатор Москвы, виновный в страданиях сотен тысяч людей, напускал на себя вид праведного судии! Никогда она не тяготилась своим положением так, как теперь: жена убитого палача! Она явится сама к царю и попросит его не наказывать своих подданных...
Каляев пожал плечами и молча отвернулся к решетке окна. Его мужественная фигура выражала непреклонную силу воли. Он тихо, но твердо сказал ей:
— Идите, княгиня!
Побледневшее лицо его дышало презрением и какой-то отчаянной решимостью.
Каляева так и не смогли сломить до самого его конца. В Петербурге на вопрос председателя суда, признает ли он себя виновным, Каляев ответил:
— Я не преступник. Я ваш пленник.
Смертный приговор он встретил насмешливой улыбкой:
— Надеюсь, господа, что этот приговор вы приведете в исполнение публично, как это сделал я, выполняя задание? Учитесь, господа, смотреть в глаза наступающей революции!
Каляева казнили 10 мая 1905 года в Шлиссельбургской крепости.
В это же самое время на другом конце великой империи Генрик Гольдшмит становился Янушем Корчаком. Варшавский «Голос» публикует его повесть «Дитя салона», которая стала литературным событием.
— Странный террорист, детей пожалел, а отца их убил, — скажет о Каляеве Корчак.
Не знал он, что Каляев еще в 1904 году с интересом прочел его повесть «Дитя салона», может, потому и пожалел детей классового врага.
— Это социальное обвинение общества, — скажет Каляев о повести, — это почти революция, только мы придем к ней раньше, революция без крови не бывает.
Каляев и Корчак. Оба боролись за преобразование общества. Два имени — две программы одного пути с разными средствами достижения цели.
Один предлагал преобразование вооруженной борьбой, другой — повседневной, кропотливой воспитательной работой, реформой самого воспитания. От изменений в педагогике к изменениям в общественной жизни.
В повести Януша Корчака «Дитя салона» многочисленные критики тщетно доискивались преступного и страшного замысла. Сыщики наталкивались на слух о том, что автор повести был школьным товарищем Каляева и также хорошо знаком с Савинковым, которого тщетно искала полиция.
Критик Ян Лорентович подслушал однажды разговор в редакции варшавского «Голоса».
— Возвели дворцы и низвели людей. Корчак предлагает серьезно задуматься о глобальных переменах, — заметил сотрудник Ян Гертц.
— Кто поймет, в чем должны быть эти перемены? — засомневался собеседник.
Критик Ян Адольф Гертц удивился, услышав подобный вопрос.
— В общественной жизни, разумеется, — ответил он строго. — Лучше оставаться людьми в хижинах, чем рабами в хоромах.
Гертц писал в 1907 году в «Культуре» после выхода повести отдельным изданием: «Если верить в то, что может сделать печатное слово, то от повести Корчака можно ожидать многого. В первой части книги господин Корчак задел самую опасную рану, от которой страдает наш общественный организм: это воспитание».
Повесть «Дитя салона» привлекала к себе такой интерес по двум причинам. Рассказы, из которых она состояла, были написаны в форме живой откровенной исповеди, и невольно у читателя возникал вопрос: «Уж не обо мне ли тут пишет Корчак?» Это во-первых. А во-вторых, Корчак менял представление об обществе, показывая на ярком примере своего детства картину воспитания в мещанских семьях.
Лучший польский критик того времени Станислав Бжозовский напишет о восприятии Корчака как художника: «Воспитание может сыграть ту же роль, что и революция...»
В повести «Дитя салона» читатель пытался увидеть автобиографию Януша Корчака. Истина же в том, что повесть Корчака — это не записи конкретных автобиографических фактов, но это, несомненно, пережитые им события, только прошедшие через писательское воображение, творчески им переработанные, художественно обобщенные. По каким-то авторским соображениям многие интересные эпизоды в повесть не вошли, не нашли художественного развития, но о них надо помнить, с них-то иногда начинается биография писателя. Повесть «Дитя салона» воспринимается как дневник, которому предшествовало накопление живых впечатлений детства.
Это зоркие наблюдения социолога. Корчак показывает мещанские нравы, полные лицемерия и ханжества, высмеивает ложь и показное милосердие, лживое человеколюбие.