Еще не брезжил рассвет, а он уже просыпался и выходил на крыльцо. Привык жить по восточному времени. Вьюга стихла, выстрелы прекратились. Дымилась поземка, дымились высокие, наметенные за ночь сугробы, да изредка из холодной, глухо воющей и еще не прояснившейся серой мглы проносился с пронзительным свистом ледяной ветер. Дома было холодно. Топить было нечем. Семья жила в жалкой лачуге. Пришлось переехать вместе с матерью и сестрой на окраину Варшавы в скромный больничный домик. Там в 1906 году Корчак начал работать в детской городской больнице. Домой приходил поздно, чуть не к вечернему чаю.
Цецилия болела, но тревога за судьбу сына была сильнее, чем ее собственная хворь. Терзала мысль о том, что другие счастливы, а сын так и не обзавелся семьей, а в мечтах она уже видела себя в окружении внучат.
Жить для себя — это жить для детей. Цецилия любила себя в своих детях, но при всех ее достоинствах она не умела жить, и в этом Корчак давно убедился. А он любил ее по-сыновьи нежно и преданно.
Если б все начиналось с «если бы», то никогда ничего бы не было. Когда-то он увидел эту «бескрылую птицу» — сильную мечту и слабую волю — и возненавидел ее. В чем состоит моральный смысл мечты? Корчак задумал написать повесть «Слава», где мечта ребенка дает возможность предвидеть его будущее.
А Цецилия сожалела, что прежнего Генрика уже нет. Иногда его вызывали ночью, и он шел, чтобы немедленно оказать больному первую помощь, не спрашивая даже, далеко ли он живет, в подвале или на чердаке. Корчак бесплатно лечил детей варшавской бедноты.
Где бы Корчак ни появлялся, его окружали маленькие уличные бродяги. Есть только одно средство от зла — это опека и воспитание. Кто вызывает к себе любовь, тот сильнее того, кто внушает страх. Он часто бывал там, где собирались беспризорные дети. Любимым пристанищем преступников и бродяг в Варшаве было Старе Място. Сначала Генрик ходил туда, чтобы собрать материал для книги, а потом привык к детям. Они ежедневно поджидали его там. Он опекал их и учил. Тогда он и сам не догадывался о своем настоящем призвании. «Опасный маньяк» — отзывались о нем коллеги и доносили на него в полицию.
Однажды, возвращаясь с дежурства, Корчак увидел офицера, поджидавшего, как видно, его. Тот вел себя странно: читал газету, держа ее на порядочном расстоянии от глаз, и озирался по сторонам, точно высматривал кого-то.
«Нет, — подумал Корчак, — так читают только пожилые люди, у которых слабое зрение. Такие в полиции не служат».
Военных он не терпел, и появление офицера рассердило его. Кто такой? Зачем? Но тотчас же вспомнил: «Врач генерала Гильченко».
Нисколько не сомневаясь, что это Корчак, офицер, подойдя, все же спросил:
— Вы доктор Корчак?
— Дa, — подтвердил Корчак. — Врач Генрик Иосифович Гольдшмит. Чем могу служить?
Офицер подал ему конверт. Гильченко приглашал Корчака к себе. У генерала тяжело болела дочь.
Привычный запах лекарств, опущенные на окнах и дверях портьеры, лампады у образов, и этот генерал, глубокомысленно молчащий и не сводящий с него усталых глаз. Таким он запомнился Корчаку.
Генерал глядел на Корчака и готовился выслушать все, что скажет опытный врач-педиатр, но тот молчал.
— Есть ли какая надежда? — спросил наконец он его.
— Надейтесь на бога. Сказать вам пока ничего не могу, ваше высокоблагородие. Состояние тяжелое, нужно длительное лечение.
Самообладание не покидало генерала, но Корчак уловил в его голосе отчаяние и мольбу:
— Спасите мою дочь, доктор.
— Врач — не бог, — тихо заметил Корчак. — Но я попробую. Это долг врача.
Эти слова прозвучали как избавление. Генеральша ответила ему слабой, трогательной улыбкой. Впалые, бледные щеки ее окрасились горячечным огнем.
Осмотрев еще раз пациентку, Корчак неодобрительно качнул головой и требовательно шепнул генеральше:
— Оставьте больную. Вы себя губите.
Давно прошла ночь, в доме поднялась обычная возня. Прислуга торопилась с уборкой комнат. Корчака одолевала дремота. Он сидел на диване в большой гостиной, прогоняя сон за чашкой крепкого кофе. Генеральша прикрикнула на прислугу, чтобы тише закрывали дверь. А доктор все не уходил. Каждый раз, очнувшись от забытья, больная звала его.
Лечение было одобрено консилиумом. Малышка заметно поправлялась.
У Корчака теперь было много богатых пациентов. Он, несмотря на молодость, становился известным врачом с богатой практикой. Жизнь улыбалась ему. Врачебная карьера обещала будущность. Было непонятно только, почему он много времени проводил с беспризорными мальчишками, появлялся на баррикадах и перевязывал раненых. За ним установилась полицейская слежка, а вскоре ему пришлось покинуть Польшу.