Прокурор Франек Тарковский из группы «А» требовал самого сурового наказания. Тогда слово взял адвокат Юзек Антчак из группы «В»:
— Высокие судьи, взгляните на обвиняемых. Один из них плачет, другой сильно опечален тем, что совершил. А третий горько улыбается, чтобы скрыть чувства стыда и неловкости.
Адвокат говорил долго...
— Высокие судьи, я уверяю вас: они не совершили бы преступления, если бы знали то, что знают теперь. Может быть, спросим у птицы? Она скажет то же самое: «Мое сердце умеет прощать. Не надо детей наказывать. Они причинили мне много зла. Наказание все равно не вернет мне родного гнезда. Пусть никогда так больше не поступают. Погибли мои птенцы».
Дети давно раскаялись, осознав свой проступок. Им так хотелось, чтоб их жестоко наказали, а суд простил их, наказал их прощением за страшное преступление. Впервые в жизни детей не наказывали.
Суд огласил приговор:
«3 июля, в пятницу после обеда, детский товарищеский суд чести в составе Тарковского из группы „А“, Гольца из группы „Б“, Антчака из группы „В“, Фащевского из группы „Г“ и Спыхальского из группы „Д“ рассмотрел дело о разорении птичьего гнезда Щепаньским, Ковальским и Чечотом. Судимые признали себя виновными. Принимая во внимание то, что
1) подсудимые раньше никогда не разоряли гнезд,
2) преступление совершено было не умышленно, а по глупости,
3) виновные не оправдывались, не лгали, а только искренне раскаивались во всем, что совершили,
суд вынес приговор:
3 июля Щепаньский и Ковальский будут ужинать отдельно от остальных детей.
Принимая во внимание то, что Чечот активного участия в разорении гнезда не принимал, искренне раскаялся и сожалеет о случившемся, суд постановил: оправдать Чечота».
«Суд чести в Зофьювке и Вильгельмувке рассмотрел сорок четыре дела в течение двух сезонов, — сообщает Януш Корчак в повести „Юзеки, Ясеки и Франеки“. — Сорок четыре дела — разве это много? Однажды двое детей, находясь в отдельной комнате, успели в течение часа пять раз поссориться и помириться. Каждый раз они жаловались друг на друга, а потом мирились и снова ссорились. А на сто пятьдесят детей было совсем мало судебных разбирательств».
Суд выяснял состав преступления и приговаривал к мере наказания.
Наиболее трудным было дело Вацека Слимака, но адвокат и тут частично оправдал подсудимого и смягчил обвинение прокурора. Вацек стоял, опустив голову, и молчал. Суд обвинял его в истязании лягушонка.
Лягушонок был коричневый, спина и лапки чуть потемнее, а грудка светлая с темными крапинками, редкими и мелкими. Глаза выпуклые, печальные, которыми он глубокомысленно смотрел на своего мучителя. Вацек надул лягушонка через соломинку и вскрыл ему живот лезвием. Лапки лягушонка судорожно вздрагивали.
— Я так испугался, — рассказывал Юзек Когут, вызванный на суд в качестве свидетеля, — бегу к реке, а меня вдруг кто-то по спине — хлоп. Я так и упал. Вацек задержал меня.
— Посмотри, как сердце бьется, — сказал он.
Юзек посмотрел и заплакал от жалости.
— Глупый Когут, не видишь сердце? — закричал Вацек.
Лягушонок был мертв, только рот изредка еще раскрывал, хватая воздух.
Суд принял во внимание то, что Вацек хотел провести исследование: понаблюдать за работой сердца лягушки, которое на школьной таблице видел, а так нет. Суд учел, что Вацек впервые выехал в детский лагерь и только раз нарушил принятый детьми устав, запрещавший губить природу. И все-таки, понимая, сколько боли и мучений причинил он беззащитному существу, суд приговорил Вацека к двадцатиминутному стоянию на коленях.
На том же судебном заседании было рассмотрено дело Заславского, обвиненного в убийстве двух лесных жаб.
«Принимая во внимание факт, что Заславский сделал это без какого-либо повода, так как нельзя считать достаточным поводом то, что жабы испугали его, когда он собирал землянику, суд приговорил Заславского к той же мере наказания».
Более суровые меры принимались по отношению к тем, кто насмехался над осужденными, поддразнивал их.
Януш Корчак вспомнит все эти эпизоды, когда будет читать лекции о сердце ребенка в Институте специальной педагогики. О том, как приходится учиться на ошибках и успехах, о том, как познается человеческая жизнь в ее развитии, о повседневной работе воспитателя, о его неустанных поисках, о сопереживании с детьми их радостей, забот и восторгов, а также разочарований. На лекциях Корчака как бы появлялись перед глазами слушателей образы живых детей и живого мудрого воспитателя, который знает, что ребенок, как и взрослый, имеет право на свое мнение, а также на протест, и если не считаться с этим его правом, то ничего нельзя от него и ожидать.