— Не бойтесь, — сказал она, — я ни во что не стану вмешиваться, все по-прежнему будет в ваших руках. Я вам это гарантирую.
Корчак и Фальская поблагодарили Пилсудскую и попросили у нее время подумать об этом предложении. На обратном пути они размышляли о том, что услышали.
— Я окончательно отошла от них, я иду теперь по другому пути, — сказала Фальская. — Зачем она это делает? Не для того ли, чтобы снова втянуть меня в свои политические дела?
— Не думаю, — усомнился Корчак, — не похоже. И вряд ли жена маршала стала бы сама заниматься этим.
Фальская была в страшной растерянности.
— Лучше всего, — сказала она, — чтобы все оставалось так, как есть: «Наш дом», интернат для детей рабочих, будет под опекой рабочих профсоюзов. Одно только меня тревожит: они не могут нас долго содержать, им не хватает средств даже на собственные нужды, чтобы помочь семьям бастующих рабочих. Вчера меня растрогал один малыш. Он увидел ломтик пшеничного хлеба на своей тарелке и поклонился ему. Нам грозит голод. Так дальше жить нельзя. А с другой стороны, я все-таки боюсь этих благодетелей.
— Я не думаю, что нам следует чего-либо бояться, — отвечал Корчак, — благодетеля можно и приручить...
— Вы так говорите, будто знаете...
— Конечно. В благотворительном обществе влияние благодетеля ограничивается денежной помощью. Почему бы и нам не воспользоваться?
И воспользовались. В благотворительное общество во главе с Пилсудской вошло множество известных людей, обеспокоенных судьбой «Нашего дома». Приют стал получать материальную помощь, которую оказывали люди доброго сердца. Иногда поступали крупные денежные суммы от концессии, которая вела табачную торговлю.
Через несколько лет приют переехал в новое здание, построенное по проекту Корчака в живописном районе на окраине Варшавы. На белесых песчаниках рос кустарник, в перелесках изумрудно белели березы, отсюда и название местности — Беляны.
Мужали, формировались как личности воспитанники «Нашего дома».
Мне вспоминается один случай, рассказывает писатель Игорь Неверли, работавший воспитателем у Корчака. Дети отобедали, и мы сидели за столом, разговаривали, как вдруг за спиной раздалось: «День добрый, хлопцы!» Я увидел незнакомую, уже пожилую женщину, а мальчишки как в рот воды набрали, сидят и ни слова. Тогда я поздоровался один за всех. Женщина улыбнулась и пошла на кухню.
— Вы что? — спрашиваю я воспитанников. — Почему не здороваетесь?
А они отвечают:
— А потому, что это жена маршала. Пусть не думает, что мы к ней подлизываемся.
Вот такие были гордые мальчишки! С чувством собственного достоинства, настоящие ребята. Они помнили своих отцов, боровшихся за права рабочих в свободной и независимой Польше.
Сам я близко не сталкивался с Пилсудской, но мне кажется, что она была рассудительной и тактичной женщиной. Однажды я слушал ее на заседании благотворительного общества. Мне нравилось, как она говорила.
Корчак просил, чтобы в «Наш дом» никто не приезжал без предупреждения, не договорившись с Фальской, а еще чтобы никто не подъезжал к «Дому» на машине. Автомобиль и интернат, где живут дети бедняков, — вещи несовместимые.
Через несколько дней в «Наш дом» снова приехала Пилсудская.
— Ребята! Смотрите, Пилсудская! — закричал кто-то из мальчишек.
— Ну и что? — невозмутимо заметил другой. — Сто раз видели.
— Нет! Такого ты не видал! Она идет пешком и без туфель!
Действительно, жена маршала оставила свой автомобиль где-то за деревьями и пешком отправилась к интернату.
Тогда, в 1929 году, «Наш дом» был виден издалека, возвышаясь над зеленью леса. Здесь еще не было других строений, а в лесу были узкие стежки, протоптанные студентами, приезжавшими из Варшавы. Пилсудская, оставив машину, отправилась в «Наш дом» пешком и очень скоро, проходя по пустырю, набрала полные туфли песка. Рассердившись, она сбросила их и шла в одних чулках.
В то время варшавские газеты много писали о «Нашем доме», называя его «дворцом для детей». Мне хотелось узнать, чем же он отличается от «Дома сирот». И я увидел. Он был большим, очень красивым и более удобным. Корчак работал над проектом «Нашего дома» уже после того, как был построен «Дом сирот» на Крохмальной. Он не повторил уже тех ошибок, какие были допущены в 1912 году при постройке «Дома сирот», где большой зал был и столовой, и местом для игр и развлечений. И там же «сходились все пути»: в спальни, в библиотеку, в мансарду самого Доктора. Столовая была в самом низу, а зал для торжественных собраний находился на втором этаже, в пристройке. По обеим сторонам длинных коридоров были комнаты, ниши, поглощавшие шум, и потому в коридорах было тихо. Для мастерской в «Доме сирот» отвели только скромный угол над cтoлoвой, а в «Нашем доме» были целые апартаменты с верстаками, наборами инструментов. Здесь можно было спокойно пилить, строгать и стучать, никому при этом не мешая. По-другому выглядели комнаты, в них было больше удобств. Как и в «Доме сирот», здесь действовали и сейм, и суд, и газета, устраивались плебисциты, присваивались воспитанникам звания гражданства и был тот же «календарь дежурств». Здесь Доктор проводил «смешные праздники», такие, как «День грязнули» или «День часов» — для тех, кто был непунктуален. Оба приюта жили в большой дружбе, делились опытом, обменивались на определенные сроки воспитанниками и воспитателями.