Пенитрация садилась у своей мисочки и внимательно смотрела на Корчака черными глазками-бусинками. Корчак говорил, что Пенитрация очень своенравная и серьезная, а потому любит уважительное к себе отношение. Он беседовал с ней по вечерам. Ставил под батареей мисочку с едой, на пол бросал тряпочки, кусочки ваты, чтобы Пенитрация могла укрыть своих мышат. Она была умная и добрая мышиная «бабушка» — незаменимая нянька для маленьких мышат. Приходя на работу, я нередко находил у себя в кресле мышонка.
Корчак часто приводил к себе в мансарду детей. Для них у стены стоял диванчик, обтянутый цветным гобеленом. На нем лежали дети после болезни или душевных травм. Помню одну девочку, которая долго жила здесь после ампутации ноги. Девочку звали Аней. Она была музыкально одаренной, и Корчак заботился о ее дальнейшей судьбе. Он направил ее в Вену на протезирование, и она выскочила там замуж, уехала с мужем в Америку, присылала оттуда в «Дом сирот» дорогие подарки, часто писала Корчаку.
Лежала тут Надя, разбитая параличом. Я познакомился с ней, когда она уже работала машинисткой в канцелярии «Дома сирот». Это была совестливая, добрая девочка, ее все любили. Надя едва передвигалась. Она работала в «Доме сирот» до самой смерти в Треблинке.
Когда к Доктору приходили дети, он утешал их, оставаясь с ними, и мы тогда не работали над повестью. Не припомню всех, кто бывал у Корчака в мансарде, но о Пенитрации, воробьях и этих детях не могу забыть.
У меня была уйма работы. Я вел от имени Доктора всю переписку, стенографировал лекции, которые он читал в Институте специальной педагогики, переписывал по многу раз рукописи. Корчак все время их правил. И когда я прочитывал последний вариант текста, мне казался он колдовски совершенным.
Чем бы ни занимался я у Корчака, все казалось мне важным и серьезным. За 16 лет нашей дружбы и сотрудничества многое изменилось в моем характере и взглядах.
В 1926 году Януш Корчак объявил об издании журнала, который будет публиковать материалы о детях. Он попросил ребят написать о себе в редакцию, а если кто-то не умеет, может сам прийти к редактору и рассказать ему обо всем, что думает.
Объявление казалось мне неправдоподобным. Дети — авторы журнала? Корчак объяснял мне: «Многие взрослые пишут о детях, хотя им нечего по сути дела о них сказать, но они пишут и не стыдятся. Есть дети, которым есть что сказать, но они почему-то не пишут, стесняются взрослых. Наш детский журнал даст возможность высказаться каждому ребенку. Ведь дети более наблюдательны, чем взрослые, и фантазия у них богаче». Взрослые авторы, даже самые талантливые, не допускались к сотрудничеству. Обычный журнал для детей Корчак сравнивал со взрослым хором, исполнявшим детский репертуар.
Корчак поставил меня редактором журнала «Малы Пшеглёнд». Восемь лет я редактировал его.
Когда я стенографировал, а потом перепечатывал материалы, мне казалось, что слишком уж серьезно относится Корчак к детскому творчеству. Воспитательная журналистика детей — этого никогда еще не бывало. А когда начали приходить письма от детей, я подумал: «А вдруг снова получится интересная игра?»
Игра здесь безусловно была. Журнал получал еженедельно сотни писем. Дети писали на разные темы, обо всем, с чем сталкивались дома и на улице, в школе и на прогулке. Они делились с Корчаком своими заботами, жаловались, спрашивали, спорили. Такого обмена мыслями не было еще у польскиx детей.
Каждый четверг Корчак надевал на работу свой лучший серый костюм. И все варшавяне знали, что в этот день господин редактор принимает у себя с 17 до 19 юных авторов. Так было объявлено в журнале «Малы Пшеглёнд».
Через две редакционные комнаты к кабинету редактора выстраивалась длинная шумная очередь. Переговорив с Корчаком и оставив ему свои материалы, дети выходили, гордо улыбаясь,ведь они были авторами. При журнале образовались детские творческие группы: «Поможем друг другу», «Ты мой друг и я твой друг», «Придумай сам», «Поиграем вместе».
Зачастую господин редактор прерывал прием и начинал играть с детьми. Он пел, смеялся и шумел ничуть не меньше детей.
— Что тут происходит? — закричал наборщик, заглянув в редакцию. — Что здесь — приемная или базар какой? — начал сердиться он, но, увидав Корчака, замер с открытым ртом. — Господин редактор, и вы тоже? — удивился он.
Когда заканчивался прием, дети шумной ватагой провожали Корчака на трамвайную остановку. Обсуждение продолжалось и там, и Корчак приглашал ребят в соседнее кафе на порцию сочных сарделек. За столами, накрытыми белыми салфетками, дети продолжали спорить.