Чтобы «создать» море, мы взяли большую пластину, провели на ней резцом борозды и покрасили иx в голубой цвет. Это были волны, а два берега мы вырезали из липы. На восточном берегу — порт, а посередине моря — два острова: Остров Надежды и Остров Отчаяния с темным проливом между ними. Вокруг островов мы расставили боевые корабли и подводные лодки. Всего 30 судов. Одна эскадра была покрашена в зеленый цвет, другая — в красный. Суда были вырезаны из бука, а мачты и реи были сделаны из веревок, жерла пушек — из проволоки, гвоздей и фольги. На всю работу ушло три недели. Мы трудились не покладая рук с утра до вечера. И вот настал день, когда все было готово. Загорелись маяки, и две эскадры вышли в Карибское море, где хозяйничали пираты. Начался бой. Дрались долго, не на жизнь, а на смерть, и казалось, что победа была уже близка, но тут появилась пани Стефания.
— Если вы, — сказала Вильчинская, — не перестанете шуметь, то я подам на вас жалобу в товарищеский суд. Вы мешаете заниматься.
Так продолжалась моя жизнь в «Доме сирот». Это было уже не то, что вначале, когда я не мог привыкнуть к распорядку дня и опаздывал то на занятия, то к столу. А представляете, как это выглядело со стороны, когда воспитатель опаздывал? Доктор Корчак стерпел раз, другой, а потом начал и меня воспитывать. Однажды я влетел в столовую, взлохмаченный, со сбившимся на сторону галстуком, задыхаясь от спешки, и дети, увидев меня, начали хлопать в ладошки. Аплодисменты стали всеобщими и перешли в овацию. Под крики «браво!» я, раскланиваясь во все стороны, словно театральная примадонна, пробрался между столами к своему месту. Мои уши горели, как маки. Я сел и тут в довершение всего увидел у себя под носом букетик незабудок. Я не знал, куда мне деться, и больше никогда не опаздывал. Тут же купил себе будильник.
Через три месяца был проведен плебисцит. Ни перед одним экзаменом я так не волновался, как в ту минуту, когда Корчак перед завтраком роздал ребятам известные листки, а потом собрал их и ушел в учительскую. Мне казалось, что комиссия подсчитывала их целую вечность. Наконец Корчак открыл дверь и позвал меня. Надя перестала стучать на машинке, а Стефания отвернулась к окну, словно увидела там что-то интересное. «Не к добру все это», — подумал я. Доктор, взглянув на меня, протянул мне два листка.
— Такого я никак не ожидал, — заметил Корчак. — Сколько лет работали, а он... Пани Стефания, у вас тоже был такой плебисцит?
Сердце у меня ушло в пятки. Я онемел и готов был сгореть со стыда, как вдруг заметил, что у Корчака уголки глаз смеются, и понял, что Доктор и Стефания меня разыгрывают. Я только и сказал:
— Прошу прощения, никак не ожидал, что так выйдет.
— Нет, я поставил бы вам целую дюжину минусов, — признался Корчак. — Но тем не менее вы одержали победу. За вашу кандидатуру голосовали все, правда, по-разному. Уж слишком быстро растет ваш авторитет. Каждый рассудительный шеф в таких случаях избавляется от подобного работника.
— Я рад, что вы не тот «рассудительный», — перебил я Корчака.
И тут обернулась к нам Стефания. Представление окончилось. На лице ее было написано все, что выражали ее глаза. Она радостно улыбнулась.
— Только двое поставили вам минусы, а трое — ноль. Остальные — плюсы. — Она протянула мне руку. — Поздравляю от души.
— Теперь эти листки останутся мне на память? — спросил я.
— Конечно.
Я долго хранил их в шкатулке, в которой лежали письма от мамы и сестры, фотография деда из Беловежской Пущи, где я родился, и все остальное, что было дорого сердцу. А что касается плебисцита, то я сознавал в душе, что обязан был Корчаку. Почему я получил столько плюсов? Может, благодаря тому, что я был секретарем Корчака, дети меня любили? К тому же я не был таким воспитателем, как некоторые «бурсаки», которые обязаны были заниматься своими подопечными, оберегать их, учить и воспитывать. Из-за этого между опекунами и подопечными иногда возникали конфликты, бывали ссоры. В таких случаях на помощь приходила Стефания Вильчинская. А со мной ребятам было просто интересно. Каждый занимался своим любимым делом. Дети на занятиях советовались друг с другом, делали что-нибудь сообща, а чтоб веселей было работать, пели.
Кроме того, я рассказывал им разные истории, и они приглашали меня по вечерам к себе «на посиделки». Беседы при луне им так нравились, что я стал бывать у ребят каждый день. А девчонки подслушивали нас у дверей и обижались на меня, что я хожу только на «мальчишники». Я робел и не знал, с чем пойти к ним, что им рассказать.