Корчак был хорошим организатором, умел подбирать себе помощников. Я заметил это еще раньше, приглядываясь к сотрудникам Корчака в редакции журнала «Малы Пшеглёнд». Правой рукой его на заседаниях по четвергам была ученица Мадя Маркузе. Ей было лет 14. Это была удивительно умная, серьезная и начитанная девочка. Корчак давал ей самые ответственные задания. Но каждое новое дело он начинал сам и только потом поручал его другим. Я уже рассказывал о картотеке журнала. Вначале вел ее Корчак. Он сам клеил карточки, распределяя их в нужном порядке, и только через два месяца передал картотеку старшему воспитаннику Шимеку, который оказался серьезным и педантичным работником. Корчак был спокоен за порядок в картотеке.
Могу привести другой пример. В «Доме сирот» постановили, что дежурные должны следить за тем, как дети чистят обувь. Но прежде Корчак сам пошел к старому сапожнику, жившему неподалеку на Крохмальной, и тот показал ему, как лучше всего ухаживать за обувью. Затем Доктор сам чистил, сушил ботинки, обучая этому детей. И только потом разрешил уже выбрать дежурных.
Еще я вспоминаю Гарри. Он был уличным мальчишкой до того, как попал в «Дом сирот». У Корчака с ним было много хлопот, однако Гарри стал лучшим репортером журнала. Корчак в нем не ошибся. Этот смуглый, кудрявый сорванец везде и всюду совал свой любопытный нос и давал интересные репортажи. Он неожиданно вбегал в редакцию, смеялся и говорил, говорил, ни на минуту не смолкая, и серьезной Маде приходилось выслушивать его длинные смешные истории. О Гарри ходили легенды. Этот неугомонный репортер попал в Западную Европу, побывал на побережьях Африки и привез оттуда сенсационные материалы.
Корчаку всегда удавалось подобрать способных сотрудников для работы в журнале и в интернатах. В «Доме сирот» и в «Нашем доме» работали преданные своему делу люди. Даже вo время войны и оккупации никто из них не ушел из «Дома сирот», все остались на своих местах и продолжали трудиться вместе. Мало кто о них знает. Прачка Зофья Волянская работала в «Доме сирот» с первой мировой войны. Корчак служил тогда в полевом лазарете на фронте, а «Дом сирот» опекала Стефания Вильчинская. Воспитанники оставили интересные воспоминания о том трудном времени, когда в Варшаве свирепствовала эпидемия тифа и Стефания с Волянской относили детей в больницу на руках. О «скорой помощи» не было и речи.
Бывший солдат Петр Залевский был истопником и сторожем. У него в котельной вечно толпились мальчишки, любившие перебирать слесарный инструмент. Невозможно представить себе, как просто и естественно он держался с ними. Заходил к нему и Корчак и своими рассказами смешил всех до слез. Корчак любил поговорить, но умел и сам слушать других. У Залевского был наблюдательный глаз, и Корчак постоянно приглашал его на педагогический совет. Ему нравилось, когда о детях все заботились, приглядываясь к ним, задумываясь об их судьбах.
У Корчака не было готовой методики, и он не знал, как ее создать. В старых приютах детей били, запугивали, обманывали, закрывали в темную комнату, лишали еды. А как сделать, чтобы неслухи слушались, лентяи не ленились, а злые не влияли на добрых?
Часто взрослый человек сделает замечание ребенку, а тот и ухом не ведет. Допустим, я говорю ему: «Ты плохой, непослушный, ленивый. Сам не учишься и другим не даешь. Драчун. Вчера Казика обидел, сегодня Аню толкнул». А ребенок думает: «Вот он не любит меня, потому и придирается. А Казик со мною в мячик играл, и Аня давно не сердится». И решит, что я его обманываю. Когда же дети скажут ему то же самое, он спросит: «А что я такого сделал?»
Ребенка должна воспитывать та детская среда, в которой он находится, — это было главным в системе воспитания Корчака. На этом основывалось и детское самоуправление: суд, сейм, газета. Пока ребенок воспитывался в интернате, все его поступки и дела оценивались другими детьми. Он весь был на виду. Ребенок постоянно чувствовал, как относятся к нему товарищи. После тайного голосования видел, сколько «за» него и сколько «против», а на детском товарищеском суде ему напоминали, сколько раз он подрался, поссорился и сколько жалоб на него поступило.
Мнение о воспитаннике передавалось в совет самоуправления. Он, в свою очередь, подводил итоги плебисцита и давал воспитаннику «гражданские права», не забывая учесть и того, как он учится в школе, как соблюдает распорядок, заведенный в «Доме сирот», то есть как работает на кухне, в швейной мастерской, в прачечной, в котельной. В «Доме сирот» было много всякой работы — легкой и тяжелой, ответственной и менее ответственной. Если кто за что-то брался, то должен был доводить начатое до конца. А главное — помогать другому, быть его опекуном. Все это принималось во внимание, когда воспитаннику присваивалась «степень гражданства». Их было несколько. Самым высоким считалось звание «товарищ», затем следовало «гражданин „Дома сирот“», неуживчивых называли «себялюбами», а самых плохих — «неисправимыми». Безусловно, все «степени гражданства» не давались раз и навсегда: ведь «товарищ» мог скомпрометировать свое звание, а «неисправимый» — исправиться.