«Он зажег во мне этот свет. Его присутствие, казалось, обнаруживало во мне родник силы и здоровья и давало смысл всей моей жизни», — напишет о Корчаке Игорь Неверли в романе «Живые связи», когда Януша Корчака уже не будет в живых.
В старинном индийском предании Амми говорит своему сыну:
— Принеси мне яблоко и разломи его пополам. Что ты видишь?
— Несколько маленьких семечек, — ответил сын.
— Разрежь одно из них и скажи, что внутри.
— Ничего не вижу.
— Там, где ты ничего не видишь, живет большое дерево.
Трудно судить, понял ли сын отца. Пожалуй, нет, но то, что не понял умом, то почувствовал сердцем.
Говоря о воспитанниках Корчака, можно привести в пример молодые деревья, на коре которых были оставлены письмена. Деревья выросли, их кроны поднялись, а письмена на коре не зарастают.
На Висле
От синей Вислы даже в самый жаркий полдень тянет свежий ветер, слышатся крики птиц, мягкий шорох волн. Скоро лету конец. Солнце почти весь день стоит у берега, не доходит и до середины реки, а вода теплая, погода купальная, и уходить не хочется. С берега прыгает в Вислу босоногая мальчишечья орда — кричит, свистит, ныряет и, захватив со дна в горсть мелкого песка, бросает им в каждого, кто спешит одеваться. Из реки выходили все сразу.
«Дети спокойно переносят нужду. Хлеба нет, зато смеха и веселых игр вдоволь. Шутки, игры, смех — признак здоровья у детей, не омраченных пренебрежением старших, наперекор всему...» — писал Януш Корчак.
Деревня жила тихо и мирно. Лето 1939 года Януш Корчак провел с детьми на Висле. Вот и август кончается. Дети загорели, бронзовые тела шелушатся, как сосны. Сонный и знойный воздух томит. Франек, Матюсь и Юзек ложатся в тени лозняка, песок раскален, как солнце, и Томек выгребает из него пустые перламутровые ракушки. Он выложит из них безлюдный остров, на который был сослан Матиуш.
Берег Вислы крутой, вода под ивами темная, как в омуте, в котором, может, и черти водятся, но мальчишки их не боятся. Только Кубусь трусит, так ни разу и не нырнул, боится темной воды.
На другой стороне ни души, лишь ивняк ходит под ветром, серебрится, переливаясь синью, словно дымится от зноя. Корчак закидывает удочку, смотрит на белый поплавок, но все же норовит наблюдать за мальчишками.
Внезапно из кустов появляется Фрелек. Он насмешливо поглядывает на собравшихся сверстников и не замечает воспитателя, стоящего с удочкой под навесом прибрежного лозняка.
— Поплывем! Ну, кто со мной? — Он по очереди толкает ногой ребят, но все остаются на песке, вглядываясь в прибрежные заросли. Над водой просвистело длинное удилище, весело заплясала в оранжевых лучах серебристая рыбка. Даже Томек замер от удивления и забыл о своих ракушках.
— Рыбу распугаем! — отозвался Франек. — Поиграем лучше в «облака».
Фрелек раздевается и зарывается в песок. Он долго смотрит в небо, похожее на валки скошенной травы, долго считает белые облака над Вислой, а потом кричит:
— Все! Загадал! Кубусь, говори теперь, сколько?
Кубусь не любит эту игру и неохотно наобум отвечает:
— Сорок.
Фрелек снова молчит.
— А теперь? — кричит он.
— Да ну тебя! Не знаю, — сердится Кубусь.
— Прыгай тогда в темный омут!
Кубусь сопротивлялся, но Фрелек был сильней и недолго возился с ним у обрыва. Достаточно было одного его приема, и Кубусь камнем шел ко дну, но тут же выныривал и показывал всем бутылку, найденную им на дне Вислы.
— Вот доказательство, у черта из лап вырвал!
Фрелек смотрел, как он слепо бил по воде длинными руками, сталкивая с места белое облако, стоявшее у берега.
— Вот каракатица, а плавать боится!
Когда Кубусь поднялся наверх, Фрелек был тут как тут:
— Сколько над нами облаков?
— Столько же, сколько в Висле.
— Назови.
— Не успел сосчитать.
— Прыгай обратно.
Такое было правило игры. Корчак не мешал детям играть. В детских играх виделось ему далекое прошлое людей, их история, род занятий и — виделось будущее.
Игра делала детей взрослыми, на глазах преображала в чиновников и подчиненных, как бы сразу сотворяла их такими, какими они станут через несколько лет — жестокими или добрыми, скупыми или щедрыми, а может, наивными и трусливыми, ленивыми или же находчивыми и смелыми, и одни будут легко в жизни преуспевать, а другие копошиться в земле, как жуки-навозники, но на таких мир держится.
У Корчака единственным девизом было творческое «не знаю». Оно не успокаивало, а побуждало к размышлению, к дальнейшим поискам — к открытию истины. Такова жизнь. И самые большие истины со временем перестанут быть истинными, устареют. И не будет конца поискам.