«Жизнь везде несправедлива, — писал он по этому поводу, — но я хочу бороться, а не сострадать. Меня беспокоит судьба арабского ребенка. Чувство не терпит принуждения. Нельзя не замечать того, что происходит, нельзя согласиться с тем, что видишь. Жить для людей — это жить с людьми».
Сердце не обманывало Корчака. Ему не отказывало чувство руля, оно никогда не подводило его на поворотах в критический момент. Им управляло чувство долга. Родине угрожала опасность. Он не мог дезертировать.
В сентябре 1939 года Януш Корчак, несмотря на свои 60 лет, надел военную форму. Пусть не призвали его в армию, оставили по старости лет. А он и не отчаивался. Есть другие средства борьбы с врагом. После трех лет молчания радиоприемники опять разнесли по стране знакомый голос Старого Доктора. Он звал к сопротивлению, убеждал, успокаивал, внушал надежду и уверенность, учил детей, как вести себя в эти трудные дни, когда враг стоял у ворот столицы. Голос Корчака звучал до последней минуты, пока не заглушили его взрывы снарядов и бомб, пока тень вражеского штыка не нависла над входом в Дом радиовещания.
Долго метался Корчак по улицам горящей Варшавы. Презирая опасность, шел в огонь, выносил оттуда брошенных и раненых детей, доставлял их на перевязочный пункт, добывал для них одежду и хлеб. Корчак был везде, где лилась кровь защитников столицы, где нужна была его помощь. Не хватало бинтов и медикаментов. Стучался, не щадя сил, в частные дома и учреждения с просьбой помочь детям.
Однажды он подался в сторону Вислы. Этот район сильно обстреливался. Немцы окружали Варшаву. Путь проходил по улицам, где Корчак знал каждый дом. Ему удалось добраться туда к вечеру. Только он пересек Новый Свят, как впереди стали рваться снаряды. Пришлось залечь у стены каменного особняка.
Пока Корчак, прячась за домами, делал короткие перебежки, прошло много времени. С наступлением темноты бой усилился. Совсем близко завыла сирена. Где-то на Свентокшиской загорелся дом, и Корчак со всех ног бросился туда. Там были дети. Он знал, как боялись они, когда выла сирена.
— Сынок, ко мне! — крикнул он мальчишке, когда тот вынырнул из темноты, перемешанной с дымом, держа за руку другого малыша. Дети, отвыкшие от человеческой ласки, встрепенулись и побежали к Корчаку.
Бой не прекращался. Взрывы снарядов, следовавшие один за другим, ответные выстрелы, вторившие им, сливались в беспрерывный гул. Яркие вспышки ракет прорезывали тучи, на мгновение освещали громады домов, придававшие городу жуткие очертания.
У Корчака уже не было сил идти дальше. Он часто останавливался. От взрывов земля вздрагивала, как живая, а тьма делалась еще плотнее. И как ни всматривался он в кромешную тьму, нельзя было различить, что творится вокруг.
В первые минуты обстрела Корчак еще старался отдавать себе отчет в том, что происходит, а затем терял чувство реальности. И тогда казалось ему, что каменные громады домов, окружавшие его, будто тоже вдруг оживали и, хмурые, злобные, обреченные, двигались на него, грозя раздавить его вместе с детьми.
Дом напротив становился вдруг как стеклянный, и видно было все, что творилось внутри него. А стена, которую Корчак считал крепкой и мощной, была вся в пробоинах. Точно это и не стена, сложенная из кирпича и камня, а источенное червями старое дерево. Внутри дома одни дыры и пустоты, которые соединялись между собой длинными коридорами.
— Что же там случилось? — пытался осознать Корчак. И в ту же минуту, как бы в ответ, видел он, как тяжелый снаряд, попавший в другой дом, поджигал внизу склад и огонь, вылетевший из окон, стал обнимать второй и третий этажи. Огонь бежал по трещинам и пустотам, заполняя их и пожирая все, что могло служить ему пищей. Огонь, как вор, растаскивал и уничтожал добро, куда-то безвозвратно уносил его, и там, где проходил он, оставалась пустота, словно ничего никогда там и не было.
Огонь поднялся выше и вот-вот сокрушит мезонин — оторвет дому каменное ухо. И росли, увеличивались черные пустоты. Вот через стену прошла новая трещина. Оттуда сорвалось и полетело вниз несколько камней. Еще час, другой, и снаряды уничтожат город.
Оглядывается Корчак и ничего не видит. Ночь, как черная пустота, оставшаяся после пожара, заполнила улицу. И снова смотрит он на дом и снова видит, как там внутри идет неустанная и торопливая работа огня. Тонкие, пробитые снарядами каменные стенки таяли как воск, рушились, падали, заваливая все внутри.
Корчаку начинало казаться, что стена, у которой лежал он с детьми, тоже покачивалась и дрожала.