— Иди и смотри! — громко произнес он слова из «Апокалипсиса». Оглянулся — ничего не видно, прислушался — ветер воет, стреляют. Никого не было, кроме двух малышей, которых он закрывал грудью. Земля дрожала. Малыши прижимались к нему, а он к земле, как будто старались найти друг у друга защиту.
Потом Корчак начал различать что-то впереди, как сквозь темное стекло, но — что, сам не знал. Может, дымящиеся руины Варшавы? Как будто тянулась там черная дорога, и он идет с детьми по ней, а она вдруг обрывалась, точно наталкивалась на что-то, или раздвигалась в разные стороны, но все это было неясно, все терялось в кромешной тьме улицы. А совсем рядом дом кричал пустыми пробоинами, верхние этажи его осели и сейчас провалятся, словно тяжесть их была так велика, что не по силам ему было держать их. И они наконец дрогнули, закачались, отделившись от здания, с грохотом упали на дорогу. Камни, как бешеные звери, перегоняя друг друга, прыгали вниз по каменным ступеням. Обломки щебня текли вниз, как вода. По пути они наталкивались на кусты, на деревья, росшие вдоль улицы, ломали их, увлекали за собой.
На глазах у Корчака два дома были уничтожены, и теперь лежали голые, дымящиеся развалины. Каменные глыбы завалили улицу и погребли под собой все живое. Корчак разглядел в темноте трупы людей и в ужасе закрыл глаза.
Наступал рассвет. Пальба постепенно стихала.
После ночного обстрела Варшава почти не изменилась. Те тысячи пудов металла, которые выбросили из стволов вражеские орудия, задели только небольшую часть города. А Корчак так боялся, что от Варшавы ничего не останется. Очнулся и не может понять, что происходит. Он сидит на коленках, скрючившись, вблизи огромной глыбы, оставшейся от стены, и прижимает к себе малышей. Один тихо стонет и судорожно хватается за него дрожащими ручонками...
Еле добрел до Крохмальной. Оглянулся назад — Варшава стоит как и стояла и, конечно, простоит так еще тысячи лет. Где же тот разрушенный квартал, из которого он так долго выбирался? Вон костельный шпиль с крестом, мимо которого проходил. Шпиль уцелел, а костельные дома рядом разрушены снарядами. Гордо высится шпиль над Вислою, стоит прочно, крепко, на своей земле стоит.
«Крепко ли?» — проносится тревожная мысль. Корчак вспомнил горящие дома, и сердце его упало.
Это было все как в кошмарном сне. Он до конца ночи прятался с детьми в канаве под каменной глыбой. А голос: «Иди и смотри!» — тоже во cнe? Но как все отчетливо, ясно — даже страшно становится, когда вспомнишь.
В голове Корчака снова и снова проносилось все, что он видел и слышал сегодняшней ночью, все, что он пережил вчера, спасая из развалин детей, которых относил на перевязочный пункт больницы. Взрывы снарядов и бомб, страх смерти, горящие дома, ожившие камни, смерть людей, сотни трупов. Ему теперь страшно обернуться в ту сторону. А что если и в самом деле погибнет Варшава? Не станет «Дома сирот», не станет детей. И Корчак пересиливает себя, оглядывается на шпиль костела. Опять вспомнил, как шел оттуда на Крохмальную. Слава богу, уцелела. Стоят дома, люди выходят на улицу.
Вильчинская спешит, увидев его.
— Януш, свет ты мой, жив, здоров, а я уже не чаяла тебя увидеть, — говорила она, забирая у него малышей.
— Слава богу, живой, — твердил обрадованно дворник Петр. — Напугали вы нас, Доктор, уж как напугали! Скоро полдень, а вас все нет и нет. Пани Стефания не знала, что и делать, где искать. Враг у самой столицы. Удержимся ли?
Так Корчак занял свое место в обороне Варшавы: то спасал детей, то выступал по радио с обращениями к детям, как они должны вести себя, чтобы меньше было смертей. Отступали войска, рвались бомбы и снаряды, немецкие танки были у ворот города. Дым, пожары, крики, стоны раненых. А Корчак читал по радио поэму о Тиртее, поэте Древней Греции, и вся Варшава слушала, что происходило в седьмом веке до нашей эры.
На Спарту напали враги, окружив ее со всех сторон. Спартанцы обратились за помощью к Афинам, а те вместо войска прислали им певца Тиртея. Спартанцы, разозлившись, готовы были поднять его на копьях, но Тиртей остановил воинов словами: «Я афинянин и готов принять смерть. Позвольте только исполнить прощальную песнь об Элладе». Спартанцы согласились. Тиртей запел, прославляя в песне мужество спартанцев, призывая их в бой, и песня так подействовала на них, что они бросились на врагов и вернулись с победой, неся на щитах своего предводителя Тиртея.
Голос Старого Доктора звучал по радио, будто голос Тиртея. Варшава держалась. Корчак призывал к борьбе. Ненавидевший войну, он говорил теперь так, словно сам вывел спартанцев за городские стены. Варшава, окруженная со всех сторон, горела, но боролась. Тиртею, наверное, было легче стоять перед спартанцами, нежели Корчаку у микрофона польского радио.