Ставя знак вопроса, Януш Корчак отчетливо давал понять, что такое разделение, такая классификация людей, расистское отношение к ним чужды и враждебны ему. Это оскорбляло его человеческое достоинство.
В эпоху гитлеровского геноцида делили не только людей, но и смерть по национальному признаку. Массовая смерть в газовых камерах называлась еврейской, а смерть в застенках гестапо — польской.
Корчак не желал спорить с гитлеровской «сверхнаукой». Не только одни евреи умирали в газовых камерах, не только поляки погибали польской смертью в лесах, на баррикадах и в застенках гестапо, участвуя в диверсиях, в саботажах и восстаниях. Смерть есть смерть. У нее одно название, одно лицо.
Анкета Корчака времен варшавского гетто не свидетельствовала о национальности Корчака, а всего лишь выражала его чувства протеста против расистской классификации людей и народов. Корчак собственноручно заполнил анкету и ни от кого не скрывал свое происхождение — ни национальное, ни социальное. Нo нюрнбергский закон обрекал его на поселение в гетто. Что же он мог написать в рубрике «Фолькстум»? Ответ мог быть только один. Это вопрос на вопрос. Это и был его ответ.
У Корчака была одна национальность, как и одна родина, которой он до конца жизни был верен. Это Польша. Она дала ему язык, на котором он говорил и писал. Ни на каком другом языке он не сумел бы так писать, как на польском, хотя знал и русский, и немецкий. Близкие и нужные языки не всегда становятся родными.
В своих «Записках» из варшавского гетто Януш Корчак признается:
«Я люблю варшавскую Вислу и, когда отрываюсь от нее, чувствую, как меня пожирает невыносимая тоска. Варшава — моя и я — ее. Скажу больше: я сам являюсь ею».
Это противоречит тем утверждениям, что Корчак после очередного выезда в Палестину в 1936 году решил остаться там на постоянное жительство. Никуда не собирался он уезжать из родного края.
Верность детям — верность людям
Ночью Корчак любил работать в своей мансарде «Дома сирот» на Крохмальной. Его манила близость и красота неба. Он поднимался туда, чтобы писать. Опухшие ноги с трудом находили в темноте шаткие ступени лестницы, но он не останавливался, тратил последние силы, будто и в самом деле поднимался к звездам.
В заваленной книгами комнатушке было тесно. Испуганный свет лампы в углу еле мигал. Луна катилась на подоконник, ветер шелестел в деревьях. Бесшумно двигаясь по комнате, Корчак подходил к окну. Луна была так близко, что казалась огромной и нереальной. Она смотрела на него влажными глазами. Расстегнутый ворот рубашки обнажал его старчески впалую грудь. Рыжеватая бородка серебрилась инеем.
Луна, будто спелое ржаное поле, звала его в свои звездные просторы, где бежит Млечный Путь, похожий на проселочную дорогу. Там, в Гоцлавеке под Варшавой, за теплой летней зарей, осталась вилла со странным названием «Ружичка», а в ней — старый отставной солдат Петр Залевский, дворник варшавского «Дома сирот». Он все еще, наверное, копается в земле, поливает колодезной водой чахлые кустики молодых роз у крыльца, торопливо поправляя на голове шапку, которая то и дело сползает ему на нос. Небольшие серые глаза под тяжелым, нависшим лбом светятся, будто и дела им нет, что в саду уже пусто и холодно. Дом опустел и оглох. За садом простуженно скрипит журавль колодца, горбятся серые крыши крестьянских изб, а у самой деревни — озерцо, такое крохотное, что все его можно зачерпнуть ладонью и бросить за себя, как стеклышко.
Когда сюда съезжаются дети, дом широко распахивает окна в сад, где на ветках весело звенят синицы, а комнаты наполняются солнцем и смехом.
«Ружичкой» виллу назвали в память покойной дочери Максимилиана Кона, отдавшего эту землю и этот дом польским сиротам. А Корчак построил здесь еще два каменных дома. В первом открыл в 1928 году детский сад для маленьких сирот — филиал варшавского «Дома сирот», а другой отвел под общежитие, куда постоянно приезжали дети на летние и зимние каникулы. Здесь они помогали воспитателям в работе. У них был кружок полезных занятий, кружок игрушки, кружок самовоспитания, красный уголок, санитарная детская группа, совет самоуправления, детская газета, детский товарищеский суд — словом, детская республика, где правили сами дети, а взрослые были только наставниками.