Корчак любил польскую деревню и старался передать это чувство детям. Деревня была матерью родного языка. Деревня приучала трудиться на земле, учила понимать мудрость и красоту природы. А земле только от земли научиться можно — верно говорит польская пословица.
«Здесь, в деревне, — писал Корчак о детях, — польская речь улыбается им зеленью деревьев и золотом нив, здесь польская речь сплетается с веселым пением птиц, переливается жемчугами звезд, веет дыханием речного ветерка, здесь польские слова, как польские цветы, сами сбегаются в живые радостные луга и светятся оттуда, свежие и лучистые, как солнце на закате».
Теперь же «Ружичка» казалась далекой, почти недосягаемой. Разные мысли приходили Корчаку у открытого окна мансарды. Шкафы постепенно срастались со стенами, исчезали в темноте. Ночью все становилось ближе, в потемках прошлого память легко отыскивала забытые лица, приводила к нему давно прошедшие дни и события. А сколько раз заставляло его по-настоящему задуматься это открытое окно, чтобы взглянуть на мир и на общество! Начиналось все с наблюдения за детьми. Дети у открытого окна. Это было воспитание воспитателя. Еще в 1926 году он написал статью «Открытое окно» и опубликовал ее в журнале «Специальная школа». Статья вызвала горячую полемику среди польских учителей.
Дети получили право на свободный доступ к нему в мансарду. Он договорился с ними обо всем. Разрешил им играть, даже разговаривать вполголоса, только иногда просил соблюдать абсолютную тишину, а сам внимательно следил за ними. Для детей Корчак поставил маленькие стул, кресло и табуретку. Три створки широкого венецианского окна открывались на улицу. Подоконник был всего в тридцати сантиметрах от пола. И Корчак, боясь, что дети могут нечаянно выпасть из окна, не позволял им подходить к нему близко. Но неизменно кто-нибудь да оказывался у окошка. Корчак видел, как дети осторожно передвигали к окну креслице, потихоньку, украдкой переносили стульчик, но делал вид, что не замечает их проделок. Бывало, что и в самом деле не видел, а когда спохватывался — дети уже были у окна. Иногда Корчак раскладывал на диване журналы с красивыми картинками. Вдруг начнут рассматривать и не полезут к окну? Или заставлял цветами в горшках пол на подступах к окну, но дети все равно пробирались к нему. Открытое окно побеждало, даже когда дул сильный ветер или шел дождь и было холодно.
Корчак назвал это явление «тропизмом».
Тропизм — это жажда пути, движения. Это желание увидеть: «а что там?» Потому, наверное, пробивается росток из семени и тянется вверх, потому узник стремится заглянуть в зарешеченное окно. А что уж тут говорить о детях! Ребенку нужны не только движение, воздух, природа, он хочет знать, откуда все это и что там еще есть неоткрытого и непознанного. Взгляд в пространство, чувство свободы — открытое окно.
В открытое окно мансарды входили шорохи всей округи: вот где-то далеко-далеко начинала шелестеть береза, сразу же отзывались ей, совсем рядом, каштаны и тополя, которые раскачивались, скрипели, будто тяжелые возы с сеном, и, казалось, готовы были совсем опрокинуться на широкий подоконник. Корчак любил слушать осеннюю полночь. Это она рассказывала ему своими шорохами под окном забытые истории, которые были эхом далекого детства, ударяла в потемневшие клавиши наболевшей души, желая вызвать ответную мелодию. Эти случайные и простые звуки давно стали для него музыкой того разумного мира, в котором находился он в часы одиночества.
Красота не спасала мир. А если красота встречалась с грязью, то побеждала грязь. Это заставляло плохо думать о людях. А красоту создают те же люди. Красота — не всегда жертва, но и не палач.
— Прекрасна будет земля, — говорил герой повести Корчака маленький король Матиуш, — надо только научиться понимать тех, кто рядом с нами, кто меньше нас и слабее нас. Дети, растения, птицы, деревья, животные, реки.
Дети — это пришельцы из будущего. А природа сама свое возьмет, она сильнее человека, не меняет без толку хорошее на плохое. Все держится на силе, а надо, чтоб на милосердии держалось.