Корчак вспоминал Варшаву под взрывами бомб и снарядов, полную детей, обезумевших от страха и голода, которые спали теперь у него под крышей «Дома сирот».
Теперь шел 1940 год. В Варшаве уже не рвались снаряды, а Корчаку было тревожно за судьбы детей. Он только что написал заявление немецким властям о том, чтобы его и детей оставили в «Доме сирот» на Крохмальной, 92, а не выселяли в гетто, о том, что он недавно привез их из Гоцлавека под Варшавой, где дети все лето трудились.
Туда, в «Ружичку», заявился к нему в конце лета сельский староста из Вавры Станислав Крупка и стал уговаривать бежать подальше от Варшавы, пока гитлеровцы не заточили его с детьми в стенах гетто.
— Уходить вам надо, господин Доктор. Бросить все и бежать к лесникам. У них пока и укроетесь. О деньгах не думайте, никто с вас ничего не возьмет.
Тогда правильно он ответил Крупке:
— Вы предлагаете мне бежать? Нет, теперь я должен собственным примером доказать то, чему учил всю жизнь других: уметь в любых условиях оставаться человеком. Верность детям — это веpность людям.
Вскоре после возвращения воспитанников из «Ружички» пришел приказ о выселении из «Дома сирот». Улица Крохмальная находилась за пределами гетто. После переговоров с немецкими властями Корчаку пришлось договариваться с дирекцией школы на улице Хлодной об обмене зданиями.
Переезд затягивался. Корчак, надеясь на свой авторитет, обращался за помощью к европейской общественности. Еще 23 февраля 1923 года в Женеве была принята международная декларация, бравшая под защиту детей во время войны. Дети в любых обстоятельствах имели право на помощь и защиту. Корчак выступал с обращением и просьбой «К гражданам христианам» поддержать доброе имя «Дома сирот». Корчак гордился своими воспитанниками, пытался создать международное общественное мнение, чтобы как-то воздействовать на немцев, но его иллюзии относительно «порядочности» оккупантов имели трагические последствия.
За тонкой перегородкой спят больные дети. Худые, с лицами печальных ангелов. Посапывают, стонут во сне. А что им снится? Может, мама, которую убило осколком бомбы, ее закоченевшие руки? Ему памятны все обстоятельства, при которых он подобрал их на улицах горевшей Варшавы в 1939 году. Голодных, в жалком тряпье, пропахшем кровью и уличной грязью.
Когда снаряд ударил в «Дом сирот», дети без паники спустились с третьего этажа в укрытие, только один нарушил порядок, Детей было сто. А когда услышали очередной сигнал тревоги, они все уже вели себя спокойно. Их теперь уже было больше — сто пятьдесят.
Последним прибыл малыш Юзек, привезенный из больницы после карантина. Отец его пропал без вести, мать и сестру на глазах мальчика убило снарядом. Рана у малыша на ноге все еще не затягивается, и сам он на свет смотрит одним глазом. А надо сделать все, чтобы вернуть на его личико улыбку. Без этого нельзя жить. Разных ребят приводил Корчак в свой «Дом» с варшавских улиц: и голодных, и затравленных, с обмороженными руками и ногами. А через некоторое время они уже могли бегать, играть.
Два дня тогда Юзек ничего не говорил, не ел и не пил, только тихо стонал во сне.
Только на третий день, когда Корчак склонился над койкой, малыш неожиданно открыл уцелевший глазок и еле слышно позвал маму. Вероятно, проснулся оттого, что почувствовал на своем лице чье-то осторожное дыхание. Юзек опять прошептал что-то с большим трудом. На губах его образовались жесткие струпья, и было видно, что он испытывает боль, когда пытается что-то сказать.
Корчак смочил мальчику губы водой. Посмотрел на затвердевшие от крови бинты на ноге.
— Потерпи, сынок... Перевяжите, пожалуйста, — обратился он тихо к дежурной сестре, — только осторожней, ему и так больно.
Каждый раз с нетерпением дожидался его Юзек. Однажды вечером в форточку окна залетела птичка. Покружилась по комнате и улетела. Юзек проводил ее любопытным взглядом и увидел свое отражение в темном окне, будто в зеркале. И не узнал себя, такой был худой и бледный.
Корчак вошел, поздоровался с мальчиком, а он еле слышно спросил:
— Когда придет мама? Ее ведь не убили, правда?
— Она придет, сынок, только не скоро, потерпи немного.
Юзек доверчиво посмотрел на него и попытался улыбнуться.
Прошел еще месяц. Малыш постепенно выздоравливал. Сегодня он получил две булочки и подумал о маме, о сестренке Эве. Они так и остались лежать на улице, когда его забирали сюда. И почему они до сих пор не встали и не пришли к нему? Ведь здесь так хорошо: кормят и укладывают спать.
Завтра он опять спросит: