Они долго спорили. Корчак доказывал, что, пока он заботится о детях, они могут рассчитывать на помощь, а сам он может использовать свое влияние на оккупационные власти, свой международный авторитет.
— Скажу без ложной скромности, — закончил он, — что меня знают в странах Европы, уважают даже в правительственных кругах Англии. А значит, есть какая-то надежда, что нас не оставят в беде. Немцы тоже бывают вынуждены считаться с врагами. Я на это рассчитываю.
Весной 1941 года такая аргументация была понятна, но Дембницкий не очень верил в английскую помощь. Он видел, как вела себя Англия в 1939 году. А теперь все внимание англичане сосредоточили на защите своего острова. Дембницкий соглашался только с теми аргументами Корчака, которые не были связаны с английской помощью, а именно: с Корчаком считались как власти гетто, так и немецкая администрация. В англичан Корчак, пожалуй, и сам не верил.
Гитлеровские органы безопасности знали о популярности Корчака в Польше и в Англии. Корчак мог еще пригодиться им. Еще не было окончательного распоряжения о физическом истреблении евреев. Правда, Корчак читал «Майн кампф» Гитлера, знал, какая цель у фашистов относительно славян и евреев, но между целью и ее достижением бывает такое огромное расстояние, как между теорией и практикой. На этом пути возникает много преград. Основная преграда — это война. Ни одному нормально мыслящему человеку не могло прийти в голову, что Гитлер, не ведая еще, как кончится война, начнет истреблять другие народы в мировом масштабе. Ведь это было так неправдоподобно, так бессмысленно. Корчак понимал, что у Гитлера нет потенциальных сил, чтобы выиграть эту войну. Без американского капитала ему не обойтись, а он находится в какой-то мере в руках американских евреев. Побоится Гитлер играть с огнем. Советский Союз не допустит, чтобы Гитлер начал бойню народов.
Может быть, Гитлер еще и считался тогда с этими фактами, но вскоре началась война с Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки. Гитлеру не на что уже было рассчитывать. Война развязывала ему руки в «национальном вопросе».
В начале весны 1941 года обитателям гетто все еще казалось, что ничего страшного не произойдет, так как истребление евреев противоречит здравому смыслу. Только на «арийской» стороне было видно, к чему немцы готовятся. А кто мог этому помешать? Все боялись за себя, за своих близких, каждый верил в свое спасение, если даже погибнут почти все. Такое сознание сковывало силы, сдерживало волю к борьбе. Многим обитателям гетто оно помешало вовремя уйти из опасной зоны.
В гетто многие рассуждали так:
— Да, этот Гитлер будет нас душить. Он садист. Много нас погибнет от голода, холода, болезней и нищеты. Некоторых увезут и расстреляют. Но, пока он воюет, мы ему нужны как воздух: богатые отдают ему свои деньги, бедные — свои рабочие руки.
В мещанском самосознании всегда побеждали благодушие и самоуспокоение. Только интеллигенция чувствовала политическую атмосферу остро и реально. Она все давно знала о намерениях Гитлера. К мнению интеллигенции, к сожалению, мало кто прислушивался. Было опасно слушать. Немцы расстреливали ученых, писателей, журналистов, учителей. Не боялись только рабочие, вступавшие повсюду в организации и отряды движения Сопротивления. Однако многие верили, что экономические условия помешают Гитлеру быстро и беспрепятственно ликвидировать три миллиона польских евреев и начать массовое уничтожение поляков. А потому и Корчак, надеявшийся на свой авторитет в Польше, а точнее говоря, на мнение о своем авторитете среди немецких чиновников, не мог также не прислушиваться к тому, что говорят в народе.
У Фальской и Дембницкого был один и тот же постоянный аргумент в споре с Корчаком:
— Гетто — это тюрьма, а в тюрьме жить и думать нельзя.
На это Корчак отвечал:
— Меня хотят убедить, что виноваты не полицейские, а палки, которыми они бьют нас.
Выйдите отсюда. Окажетесь на своей «арийской» стороне. Вам покажется, что там легче дышать. Это верно. Не так тесно, как здесь. Воздух свежее, пространства больше. Зелени также. Даже можете выехать за город. А все равно это круг ада. Только там он другой, более широкий. До поры до времени. Вот на углу улицы облава. Там стоят с поднятыми вверх руками. Закрытая машина «черный ворон» мчится по Маршалковской. Людей везут в гестапо. А тут вот в дверь стучат прикладами. Выводят девушку, парня, старика. Под стенку ставят двадцать человек. И залп...