Облака удушливой гари поднимались и висели над дорогами, забитыми самой разнообразной техникой, какую только можно было увидеть на подступах к границе. По проселочным дорогам тянулись бесконечные подводы. Копыта здоровенных баварских тяжеловозов устало стучали по старому булыжнику, натыкались на торчащий штакетник разваленных оград, когда приходилось уступать дорогу машинам, брели через пыль и песок, провонявший бензином. Жухла и сворачивалась листва на придорожных деревьях. Еще ниже клонились к земле плакучие польские ивы.
Поляки перебирались на другую сторону Буга и рассказывали обо всем, что у них происходит. На заводах и фабриках начались саботажи. Ходили слухи о пытках в подвалах гестапо. Туда в первую очередь попадали семьи подпольщиков. Фашисты не стеснялись в средствах воздействия. На глазах у родителей убивали детей и тем самым развязывали жертвам языки. Дико и неистово кричали женщины, их добивали ударами прикладов, и они, задыхаясь, скользили в немой агонии по каменному полу среди крови, смешанной с грязью.
Варшавское гетто напоминало муравейник, разбуженный приближением пожара. Сюда сгоняли людей со всей Генеральной губернии. На улицах становилось тесно. Дети и старики умирали прямо на тротуарах. Местные блюстители порядка испуганно жались к подворотням, пытаясь остановить напиравшую толпу, пускали в ход резиновые палки, но на них не обращали внимания. Одни только гитлеровцы молча смотрели на все безразличными глазами, с тем выражением лица, которое переняли они у любимого фюрера.
— Zurück! Halt! — рявкали они время от времени и приближались к толпе, чтобы достать ее прикладами, используя любой предлог для расправы.
Поговаривали, что скоро погонят всех на фронт рыть траншеи. Никто еще точно не знал, какой фронт имелся в виду, но было ясно, что скоро откроется восточный. Те немногие немцы, что сотрудничали с польским подпольем, остерегали, что подготавливается выступление против гетто.
Варшавское гетто начинало пробуждаться к отпору. Одни перебирались на «арийскую» сторону и уходили к партизанам в леса, другие оставались в гетто и там готовились к решительной схватке.
За несколько дней до нападения Гитлера на Советский Союз Казимеж Дембницкий встретился с Янушем Корчаком.
— Да, я знаю, здесь что-то подготавливается. Трудно будет сопротивляться, — признался Корчак. — Пока есть прожиточный минимум, будем держаться и помогать другим. Прежде всего детям и старикам. А там снова придется взвесить все «за» и «против». Гитлеровцы скоро начнут нас выселять. Сперва истребят больных. Здоровых увезут на работы. Дети им пока не нужны.
Дембницкий подумал и согласился, что дети и в самом деле немцам пока что ни к чему. Стариков, пожалуй, сразу ликвидируют. Остальных угонят на изнурительные работы — на постройки блиндажей и оборонительных сооружений — и только потом уже уничтожат. Такой у гитлеровцев порядок, такая очередность вещей.
Корчак продолжал развивать начатую мысль:
— Детей немцы не станут трогать, они займутся взрослыми. Произведут свой отбор. Кто трудоспособен — иди работай до седьмого, смертельного пота. А зачем им сейчас дети? Дети — это будущие рабы. Дети также будут нужны. А пока они подрастут — увидишь, немцы проиграют войну. Эта война долго продлится. Говоришь, что фашисты скапливают силы у восточной границы? Россию никто еще не победил, так, чтобы владеть ею. На Советской России немцы сломают шею. А пока это произойдет, мы все погибнем. После нас поднимутся дети. Они к этому времени подрастут. За этот год одни, за два-три года другие крепко станут на ноги. Новая бесплатная рабочая сила. А может, могильщики фашизма? Пока фашисты не чувствуют, что у них есть могильщики. Обещают нас не трогать. Говорят, что дадут талоны на хлеб и на лекарство. Корм на поддержку — на прирост невольничьего стада. А стадо умеет думать, и я сделаю все, чтобы оно думало как свободное общество. Это уж моя забота, в этом и заключается здесь моя роль. Надо только умело воздействовать на детей.
Миражи спасения
Друзья верили в освобождение Корчака.
По заданию организации движения Сопротивления Тадеуш Кораль взял на себя обязанности надежно спрятать Доктора в оккупированной Варшаве.
Зная, как трудно жить с фальшивым «аусвайсом», Тадеуш старательно подыскивал Корчаку подходящую квартиру. Что такое квартирант с липовой бумажкой? Человек-невидимка. Магазины, кафе, улицы, люди — все это, недавно доступное ему, станет чужим, и те же самые деревья, облака, Висла будут выглядеть для него по-другому. Человек начнет тяготиться своим одиночеством.