-Это же «Танго смерти» ...- прошептала я себе под нос. Я стала вслушиваться в мелодию, не веря ни своим ушам, ни своему организму, который боялся эту музыку. Мне стало не по себе, вместо радости за Януша и восторга от столь прекрасного произведения, которое, казалось, невозможно было сыграть на пианино.
-Это не «Танго смерти», - холодно отозвался Януш.
Я слушала музыку, внимая ей как мантре, будто бы через ноты со мной шёл диалог невероятно печального человека с внутренней скорбью, которую он нёс сквозь десятилетия. Оторвавшись от ломаных движений пальцев Януша и подняв взгляд на его лицо, я не увидела ничего, кроме напряжения, аж двигались желваки, и гримасы, искажённой в злости и ненависти. Но больше всего меня поразила единственная слеза, медленно скатывающаяся по щеке и падающая на клавиши. Я ни разу не видела, чтобы этот жизнерадостный и светлый человек внешне проявлял такую ненависть. Он выглядел полностью потерянным, и сейчас я чувствовала, как Януш ломается на тысячи осколков, пусть цветного и яркого стекла, но он ломается. Медленно и плавно протягивая свою руку к его пальцам, я хотела остановить Януша, чувствуя внутри невыносимую боль.
-Не мешай. Я хочу доиграть, - крикнул на меня Януш, отворачиваясь.
И я убрала руку, слепо доверившись ему. Эта музыка была для него чем-то неистово важным, и остановить его сейчас означало не дать покончить с тем, что тяготит его уже столько времени. Сидя на полу, я чувствовала безысходность и от летящей вверх к красному небу мелодии, и от ситуации, и от его боли, которая ощущалась на всех уровнях моей душевной организации. Первые слёзы покатились из моих глаз незаметно, я даже не смахнула их. Но с каждой новой нотой, с каждой новой частью произведения, что менялись через очень короткое время, внутри зарождалась истерика. Эта композиция метала меня из стороны в сторону - от надежды до полного провала, от скорби до счастья, от войны к миру, от смерти к жизни. Я чувствовала, как меня трясёт и как мне тяжело это выдержать, намного тяжелее, нежели все наши ссоры с Костей, ругань отца с матерью в детстве, издевательства и насмешки одноклассников. Это всё ерунда, ведь это ничтожно, это не может встать на одну ступень со страхом перед ликом смерти... А она в данный момент дышала нам с Янушем в затылок, в особенности под эту музыку явно чувствовалось её присутствие здесь, с нами, в одном пространстве. И это ощущение больше никогда меня не покинет, даже когда я выберусь отсюда, точно так же, как оно не покидало Януша.
И вот, когда у меня уже жгло глаза от сдерживаемых слез, а тело замирало от каждого нового удара по клавишам, Януш доигрывал. Он исполнял «последние аккорды», если можно так сказать. Самые проницательные, которые вкладывались в мой мозг самым сильным образом, и, на удивление, это были ноты хорошего конца, ноты надежды на то, что все это закончится. И с остаточной агрессией перебирая клавиши, Януш из последних сил ударил раскрытыми ладонями по инструменту, закрывая руками лицо и громко вдыхая, как будто он плакал, хотя за все это время из его глаз упала лишь одна слеза. Его плечи задёргались, будто в приступе, и он опустился на инструмент. Не выдержав, я подбежала к Янушу, заключила в объятия его трясущиеся острые плечи, пытаясь целовать его солёные глаза, и повторяя: «Я с тобой, ты не один». Но Януш только кивал, молча соглашаясь со мной и ничего не говоря в ответ.
Когда он распрямился и отвернулся от инструмента, я села перед ним на корточки, нежно взяв его за пальцы, которыми он несколько минут назад создавал нечто прекрасное и высокое, заботливо гладя их и пытаясь найти его взгляд, который он отвёл в сторону, не желая смотреть в мои глаза.
-Скажи, что ты носишь, какой крест? Почему в тебе живёт такая разъедающая боль?
-Я еврей, - жмурясь, отозвался Януш, проводя рукой под носом, - ты знаешь, что фашистские выродки делали с моими соотечественниками и родными? Читала же когда-нибудь?
Януш, задумавшись и сложив руки за спиной, пошёл вдоль ряда парт, пиная своими грубыми кожаными берцами неровно стоящие стулья по ножкам. В итоге он сел за первую парту, отодвигаясь и закидывая ноги на угол письменного стола. Но ботинки остались навесу, ему не позволяла внутренняя совесть пачкать школьное имущество. Это говорило, нет, точнее будет, орало в нём воспитание. Януш плевать мог на все правила, когда ему было плохо, но всё равно лишь до определённого момента, потому что всему был придел. И это не могло не вызвать улыбку, но не сейчас. Сейчас я как тень прошла туда, садясь рядом с ним.