-Нет, честно, нет. Знаю про концлагеря и всё.
-Да, конечно, в них моего прадеда замучили, а потом сожгли, я тоже знаю, - перебил меня Януш, вытаскивая из кармана пачку сигарет и одним щелчком зажигалки заполняя все пространство класса дымом, как это было и в прошлый раз. - А знаешь, что могли сделать фашисты с его друзьями? Из кожи евреев делали абажуры для ламп, обложки для этих нацистских книжек, мыло и перчатки. А потом носили это с гордостью. Уроды! Чтоб всем им вечно в аду гореть, чтобы из них из всех там ремни сделали по тысяче раз, - ухмыляясь и затягиваясь сигаретным дымом, Януш выпускал из себя желчь. - А надо мной в школе смеялись все года, после того как в более старшем возрасте увидели в дУше. Я специально туда не ходил, чтоб без белья не видели. Хорошо, когда просто смеются, плохо - когда всей компанией начинают насмехаться над твоими убитыми родственниками, над твоей религией, над историей твоего народа. И я не мог молчать, понимаешь, Жень? Я не мог. Я дрался с ними, иногда один против троих или пятерых. Меня били, а я приходил всё равно на следующий день и улыбался им назло, и в Синагоге благодарил Творца за то, что создал меня евреем, - закрывая глаза и откидывая назад голову, рассказывал мне Януш.
Мне многое хотелось ему сказать и про моих близких, и про свою жизнь, но я пока что молчала, чувствуя, что ему нужно сейчас кому-то вылить свою внутреннюю злобу. Потому что он молчал очень долгое время, намного дольше, чем я.
-Кстати, вот эта музыка, которую я играл... Это вообще относительно современная композиция Карла Дженкинса -"Palladio", но в ней есть части из того самого музыкального произведения "Танго смерти", про которое ты сказала. Под эту музыку расстреливали евреев в концлагерях, заставляя других её играть. И им, видите ли, весело было, а то без музыки скучно расстреливать. Ублюдки! - процедил Януш, выкидывая сигарету прямо на пол, но она снова растворилась в воздухе, не долетев до пола.
Не выдержав, я очень нежно обвила шею Януша руками, прижимаясь и обнимая его. Я хотела расцеловать Януша, каждую его черту, чтобы запомнить не только глазами, но и губами его прекрасное лицо. Еврейское.
Со своей ненавистью и юдофобией я даже не захотела вникнуть, какие зверства творили фашисты, и что моя ненависть лишь приближала меня к ним, а это слишком мерзко. Я не хочу ничем быть похожей на этих нелюдей, и Януш - это мой шанс снова стать нормальным человеком.
-У меня на войне погибли прабабушка и прадедушка. Прабабушка тоже в лагере, но я никогда не углублялась в это, - шмыгая носом, рассказала Янушу я, тут же чувствуя, как жарко и крепко он обнял меня в ответ. В это объятие он вложил столько понимания, сколько не было ни в одних, даже самых красивых и мотивационных словах поддержки. Это - человеческая боль. Боль за целые народы, две истории, две эпохи, но при этом с одинаково прискорбным прошлым, которое нельзя стирать из памяти и душ миллионов пострадавших людей.
-Януш, у нас одинаковая боль. Мы должны вечно помнить о 6 миллионах невинно убиенных евреев, мы должны помнить о 27 миллионах людей из СССР, погибших в боях за наш дом, погибших от голода и холода, погибших, спасая других людей. Мы не можем забывать эти жертвы, - прошептала я ему на ухо.
-Аминь, - отозвался он, вновь складывая руки за моей спиной и начиная читать... Отче наш...
Не прерывая его, я только удивлялась, но абсолютно молча, стараясь не мешать Янушу, легонько гладила его пальцами по плечу. Слыша от него молитву христиан, мне захотелось плакать, но это были слёзы тепла и счастья от того, что он не отказался от своего русского и христианского начала. Закончив, Януш немного отодвинулся от меня и, заглянув в глаза, с виноватым видом наконец-то произнёс то, что я от него ждала:
-Ты была права, Жень. Я тоже отчасти русский, и у нас с тобой очень много общего. Но евреи и еврейская культура мне ближе, да и обращаюсь я к Творцу, хотя и не отрицаю Иисуса...
-Так ты и не должен вытирать из себя своё внутреннее «я», иначе станешь таким, как я до появления в «Пограничье». Ты - еврей, у которого есть свой Бог, своя культура, свои традиции, своя еда в праздники, в конце концов. Просто ты точно так же должен принять, что в твоей личности есть что-то от нас, русских людей, - улыбаясь и присаживаясь на край парты, объяснила я.
-А самое главное, что я могу быть вместе с не еврейкой.
И я увидела, как его лицо засияло, несмотря на слёзы, собравшиеся в уголках глаз и изредка скатывающихся по щекам. Януш держал мои руки в своих, пристально глядя мне в глаза, и улыбался, пока его лицо красиво освещали розовые лучи восходящего солнца. Что ещё мне, бедному и несчастному человеку, нужно для счастья?